Pereprava

СИНЯЯ ПАПОЧКА (начало)

Стоглавый и тысячеликий Киев остывал под гаснущими вечерними софитами июльского солнца.

Разноцветные фишки светофоров, милицейских мигалок и реклам, зеленое сукно парков и скверов. Кто ты, обернувшийся на взгляд, двойка или туз – откройся, предъяви суть! Игра захлестывала разморенный город. Приевшаяся семейная забава «Верю - не верю» меж стервенеющей от ревности дамой пик и бубновым валетом, вернувшимся «с совещания» клейменым червовой губной помадой на рубашке; пресыщенный король, лениво тасующий сноровистых шестерок по вызову на влажной постели игровой комнаты сауны; молодежный расклад «орел-решка» в надежде не поймать трефовый триппер. Пузырился покерный блеф в карточных домиках-офисах, именуемый бизнесом, преуспевшие садились за иезуитские политические шахматы, где мнящие себя ферзями – лишь пешечное мясо. Вяло конкурировали безвыигрышная лотерея страшащихся неминуемого стариков и беспроигрышная русская рулетка наркоманов и алкашей, а легковерные соблазнялись джек-потом от лжемиссионеров, ловящих на обманку спасения БЕЗ ПОКАЯНИЯ.

И слишком многие с безнадежностью представляли себя за непостижимым игровым столом, где единственными ставками принимаются главные ценности – любовь и смирение. Игра манила дешевой позолотой удачи, пронзала отравленной иглой разочарований, нарасхват шли «надежнейшие» игровые системы гороскопов и магических знаков, и вращалось, вращалось, вращалось неостановимо-равнодушное колесо судьбы, и шарики бодро подпрыгивали, соприкасались и разлетались в поисках окончательной лунки.

Как раз у цю видьмачу пору Владимир Степанович Буренин, персональный пенсионер, на бывалых, как и он сам, бежевых «Жигулях» выбрался с подъездной дороги и порулил по бориспольской трассе к ближайшей развязки в сторону города. В бардачке, спрятанная от посторонних глаз, покоилась Библия, взятая у соседа «для ознакомления», что для Владимира Степановича – атеиста со стажем – являлось событием. Так случилось, что внезапно задумался токарь-орденоносец о вечном, о душе и судьбе, и даже о том, правильно ли прожил жизнь. А что жизни на самом донышке, красноречиво свидетельствовала медицинская карточка в районной поликлинике, толстая, словно Священное Писание.

«Плохи твои дела, Володька», – сегодняшним ранним прохладным утром размышлял он, посасывая валидол и собирая удочки – дача располагалась неподалеку от речки.

Знатная рыбалка, конечно же, могла поднять самочувствие и настроение, но с клевом не сложилось, хоть и место прикормленное, и снасть импортная, подаренная трудовым коллективом на юбилей. Но рыба упорно игнорировала разнообразную наживку от «бутерброда» из красных и белых червей до свежайшей «мастырки», зато вокруг барражировали и впивались комары, толстые, как бомбовозы, а тут еще из-за ближайших кустов послышались негромкий смех и плеск воды. Буренин даже набрал воздуха, чтобы гаркнуть позаковыристей насчет тех, которые рыбу распугивают, но почему-то сдержался, и наоборот, затаил дыхание и пригляделся сквозь ветви. И увидел: две молоденькие – лет по двадцать – голенькие девицы стоят по колено в воде, зябко поводя худенькими плечиками (ну почему их-то комары не трогают?!). Одна черноволосая и загорелая до шоколадности, отчего взгляд просто притягивали нетронутые солнцем полоски вокруг округлых бедер и маленьких, с остро вздернутыми сосками грудей. А вторая в противоположность так и светилась неправдоподобной – сметанной – белизной, а распущенные волосы горели огнем, но это была никакая не химия, потому что девица была рыжая везде. И картинка эта нежданно пробудила во Владимире Степановиче что-то давно позабытое, жгуче приятное…

В этот момент глупых стариковских переживаний – «а существовали ли утренние нимфы или приснились?» – Буренин, стиснувший руль узловатыми пальцами, с недоумением увидел, что из бело-синей машины на обочине выскочил милиционер и просто бросился под колеса, отчаянно размахивая жезлом. Владимир Степанович милиционера дисциплинированно объехал, свернул направо и затормозил.

– Ты шо, козэл?! – заорал краснорожий неведомо чем перепуганный ГАИшник, позабыв представиться. – Ты шо, контуженый чи оглох, не бачишь, хто за тобою идэ?!

Владимир Степанович оглянулся и осознал свою непростительную оплошность.

Сзади по средней полосе, истерически сверкая красно-синими огнями и подвывая сиреной, несся ГАИшный «Мерседес». Через триста метров такой же. А вплотную за ним катилась черная, лоснящаяся и тяжелая, как ртуть, пугающе стремительная громадная гусеница из четырех спецзаказовских «Дэу» запорожского разлива и микроавтобуса сопровождения – кортеж Председателя: мягкий шорох шин и порывы бешеного ветра, вышибающие непрошеную слезу.

Через считанные секунды кортеж растаял в пространстве, и Буренин остро, физически ощутил, что и его жизнь может закончиться вот так – в любое мгновение, потому что никому не нужна. Что-то орал в окно побелевший от злости ГАИшник, но Буренин уже не слышал: во рту возник мерзкий привкус металла, уши заложило, на глаза словно накинули розовую кисею... Бросило в жар, на лбу мгновенно выступили крупные капли. Из последних сил Владимир Степанович потянулся к бардачку, раскрыл, просипел что-то вроде: «Сын, сын…», а затем тяжкая вязкая темнота обволокла, спеленала его, словно младенца…

Капитан наконец сообразил, что со стариком неладное, и достал рацию:

– Пост номэр семнадцать докладуэ. Так, проихалы, вжэ нэ выдно, всэ в норми. Тилькы тут з одным старым хрэном щось нэ тэ, выклыкайтэ скору.

Председатель Губенко, разумеется, ни о чем позади происходящем не подозревал. Он полулежал на заднем сиденье, время от времени морщась и кругообразно вращая головой: ныли шея и правое плечо – вчера явно переборщил с теннисом. Встречные комары и мухи, легкомысленно увязшие в янтаре недвижного закатного воздуха, мгновенно размазывались белыми жирными кляксами по ветровому стеклу и равнодушно смывались дворниками, словно их вовсе не существовало.

Жена Председателя Марина Васильевна вылетела в Крым накануне и уже сутки терроризировала бывалую обслугу резиденции. Отлет своего самолета Сергей Вадимович назначил на двадцать пятьдесят (не 21.00, а именно 20.50), он знал, что ближайшие соратники давно в аэропорту, и без труда представлял их возбужденное состояние с нотками неуверенности, этакий коллективный мандраж сорокалетней дамы, собравшейся на любовное свидание с юношей. В салоне негромко звучал Высоцкий, которого он в последнее время слушал все чаще: «...экипажи, скачки, рауты, вояжи, или просто деревянные костюмы...», и это было созвучно, потому что нынешний год определял многое. Мысленно Председатель уже находился в «Нижней Ореанде», опять ставшей госдачей номер один, баюкающие покачивания автомобиля приятно расслабляли, и Сергей Вадимович позволил себе слегка задремать.

Это был не сон, скорее, видение – как у пенсионера Буренина, но совсем иное: отряд конников в черных жупанах и синих шароварах, да, это казаки-запорожцы степенно поднимаются на степной курган, впереди, надо полагать, атаман – вылитый Тарас Бульба: плотно сбитая фигура, покатые медвежьи плечи, бычья шея, роскошные усы, мясистые и одновременно какие-то мускулистые щеки и подбородок. Он снимает шапку, чтобы утереть пот со лба и – не может быть! – на крупной голове нет первейшей казачьей гордости – оселедца, голова бритая и блестящая, как свежеотлитое пушечное ядро...

– Бля-адь! – вскрикнул кто-то, кажется, водитель.

Губенко открыл глаза и успел увидеть, как впереди слева-снизу вымахнуло что-то черное с белым, вытянутое, волнообразно колышущееся и тяжело стремящееся наперерез. Глухо бухнуло в лобовое стекло, черно-белый с двумя отростками комок отлетел вправо, на стекле расплылось бурое пятно.

– Что это?!

– Птица, Сергей Вадимович, – справа от водителя доложил начальник личной охраны Радько, распрямляясь после непроизвольного желания нырнуть пониже. – Чайка, судя по габаритам. Откуда на разделительной и чего ее на нас понесло?

В стекла Председательского лимузина можно было швырять булыжниками или строчить из пулемета – выдержало бы. В принципе, ничто не мешало двигаться дальше, но Губенко с некоторым даже любопытством ждал продолжения.

Радько склонил голову к микрофону в петлице:

– Здесь первый. Вариант три.

Кортеж резко замедлился, сместился к обочине и замер. Из машин проворно, как подпружиненные, повыскакивали охранники и заняли удобные для наблюдения позиции.

– Седьмой, разберись, что там, – и Радько обернулся к Председателю. – Сергей Вадимович, мы пока на месте.

Один из телохранителей – рослый коротко стриженый брюнет, зачем-то положив руку на кобуру под пиджаком, припустил к месту столкновения. Бежать пришлось чуть ли не полкилометра.

Да, это была в самом деле чайка, точнее, то, что от нее осталось. Охранник носком туфли осторожно перевернул окровавленный комок перьев. Странно, голова не пострадала, даже клюв уцелел, но некогда блестящие бусинки глаз уже стали белесо-мутными.

– Первый, на связи седьмой. Все чисто.

– В смысле?

– Птица – наповал. Вокруг больше никого.

– Понял, возвращаемся на маршрут.

– Подожди, – вмешался в разговор Губенко. – Пускай заберет птицу, а то понаедет пресса, наснимают и начнут причитать в эфире.

– Что ни говори, а Председатель – он и есть Председатель. И мысли у него – Председательские. Начальник охраны беззвучно выругал себя, что прохлопал столь важный политический нюанс, и продолжил исполнять сторожевого пса.

– Птицу в багажник. Смена машин, вариант четыре, – Радько выскочил наружу и распахнул заднюю дверцу. – Сергей Вадимович, вам необходимо перейти в резервный автомобиль.

Председатель вздохнул, потому что Радько откровенно выслуживался, но ведь с охранниками и врачами не спорят – дурной тон.

– Черти что, – пробурчал Губенко, выбираясь из лимузина. –Пораспустились все... Ты передай там от меня привет, а то летает что угодно где попало... Хватит прохлаждаться, поехали.

Кого именно имел в виду Председатель: премьера, по должности отвечавшего за все подряд, либо столичного мэра, в чьем ведении находилась автотрасса, а может, даже неведомое начальство над пернатыми, начальник охраны не понял, и поэтому связался со своим замом, который ожидал кортеж в аэропорту, и приказал доложить первому вице-премьеру Павлову.

Вслух над верой во всякие приметы и предзнаменования Председатель регулярно иронизировал, но вот мысленно… Да, он собрался в Крым, чтобы отдельно от каждодневной текучки принять важное решение. И в этом смысле значение имело все, даже птицы. Хотя перед собой-то можно не лукавить, себе-то Губенко мог бы и признаться, что решение уже состоялось, и оно было радикальным даже для него.

Председательский «Ан-200П» уже полчаса свистел турбинами на первой стоянке, прогревая двигатели. Справа на безопасном отдалении от него выстроились персональные машины провожающих – первый ряд неукоснительно по табели о рангах: ближе всего к самолету автомобиль премьер-министра Порхало, рядом спикера Верховной Рады Земляного, затем первого вице-премьера Павлова, главного помощника Председателя Закревского и секретаря совета обороны Бурчака, потом председателя Национального банка Хруща, мэра Киева Прилежина и вице-премьеров. Всякие министры и начальники управлений администрации, советники и помощники Председателя, главы парламентских комитетов – всемогущие в повседневной жизни, на этом высоком сборище числились мелкой сошкой (как все подло относительно!), соответственно, их машины парковались на свободные места в произвольном порядке. Сановные персоны в ожидании своего патрона, именуемого в обиходе не иначе как «Папа», нервно прохаживался по выложенной замысловатыми плитами площади возле «VIPовской» части аэропорта, огражденные от остальных авиапассажиров четырьмя непреодолимыми кордонами: патрульная милиция, «Беркут», СБУ и госохрана. Рейсы, которые по расписанию взлетали в районе двадцати тридцати, были отложены, над Борисполем кружили несколько самолетов, запрашивающих и не получающих «добро» на посадку – их угораздило прибыть, когда они потенциально могли помешать взлету авиалайнера номер один. Словом, ничего особенного не происходило. Государственные мужи, разбившись на группы по интересам, осторожно обсуждали насущные проблемы Отечества и свои личные: квоты, лицензии, контракты, бюджеты – очень многое решалось в таких вот импровизированных переговорах без референтов, телефонов спецсвязи и прочих приспособлений для утечки конфиденциальной информации.

Спрашивается: как функционирует, скажем, театр? «Ну, режиссер командует, артисты исполняют, зрители аплодируют, но самое главное, говорят, почему-то гардероб». И только попав внутрь, потаскав фанерные дома из декорационного кармана и обратно, подышав цветной пылью костюмерных, надравшись дешевого коньяка с администратором Фимсанычем, который помнит еще великого… да он и Шаляпина помнит: «Какие были ЗАНАВЕШЕННЫЕ времена, ой, юноша, вы мне от всей души не поверите…», ощутив, пускай и со стороны, но на собственной коже, опаляющую любовь-ненависть подруг-соперниц по сцене, можно начать слегка понимать, как живет театр. Или власть, какая разница?

В этот день все было, как обычно. Лишь одна деталь выбивалась из устоявшейся за четыре с лишним года процедуры проводов и встречаний Папы: первый вице-премьер – друг и соратник Председателя еще с университетских времен, по закулисному (главному, то есть) рейтингу второе лицо страны, держал в руках папку. Это настораживало и будило жгучее, граничащее с неприличием любопытство. Если Павлов намеревался передать Председателю какие-то материалы для работы, то для этого есть начальник канцелярии, уже сидящий со всей почтой в самолете, или, в крайнем случае, Закревский (в обиходе – Слава). Если подсунуть на подпись срочный указ, то с какой стати у него не специальная роскошная сине-желтая папка с золотым тиснением «К докладу Председателю», а неказистая синеватая папчонка, в которую что-либо, кроме убойного компромата, и положить-то стыдно? А если компромат, то на кого?! Короче говоря, неуютно чувствовал себя высокопоставленный чиновный люд, косясь на синюю папочку, как солдат в самоволке на шагающий навстречу патруль.

Известие о случившемся на автотрассе ЧП моментально преобразило картину: провожающие сгрудились в одну группу, состоящую из нескольких концентрических окружностей, образованных чиновниками равного калибра – субординация на подсознательном уровне. Павлов в центре рассказывал с характерными интонациями очевидца:

– Птица... Какая-то огромная, размах крыльев во все стекло... По предварительным данным никто не пострадал, Сергей Вадимович не пострадал точно, но передали, что серьезно не в духе...

Присутствующие талантливо исполнили, что потрясены до глубины естества. Еще бы: «единственный и любимый» покидал их, и гнусная птица могла подпортить ритуальную сцену прощания. А тут еще папка, притягивающая взгляды, как Северный полюс стрелку компаса.

В этот момент кортеж влетел на площадку, ГАИшные машины отвалили влево, Председательский «Дэу» подрулил к самолетному трапу, устланному малиновой ковровой дорожкой. Радько распахнул дверь авто, выпустил Губенко и решительным маршем двинулся вбок. Он что-то шепотком командовал в свой петличный микрофон, и выражение лица у него было ужасно озабоченным, так что все поняли: начальник «лички» – прожженная бестия – благоразумно эвакуируется из эпицентра неминуемого «семейного» скандала.

Все предвкушали, что метать громы и молнии Председатель начнет немедленно, желательно по чьему-то конкретному адресу, и присутствовало в этом желании немедленного покарания нечто от сексуального мазохизма. Но произошло худшее: Сергей Вадимович собственной царственной рукой поправил прическу, сделал пару шагов вперед и остановился, сложив руки за спиной. Он стоял, в упор рассматривая потупившуюся руководящую элиту сорока пятимиллионной страны, словно персидский шах, решающий судьбу опостылевшего гарема, и молчал. Пауза становилась все невыносимее.

Труднообъяснимо, но в эти секунды Губенко испытывал к верным соратникам приступ отвращения – так после вчерашнего на эту водку проклятую даже смотреть тошно. Нет, конечно столпившиеся были ни в чем (сверх отведенной меры) не виновны, но кто, как не они, могли быть виноваты, что он уже принял решение, что он вообще должен принимать какие-то решения, да и в том, что чайка-самоубийца хотя и не примета, но настроение испортила основательно.

– А где Александр Егорович? – вдруг бесцветным, как слюда, тоном еле слышно произнес Председатель. – Почему Александра Егоровича нет с нами?

Толпа провожающих отчетливо содрогнулась:

«Какой такой Александр Егорович? Зачем нам неведомо из какой дыры вылезший и вовсе сейчас непотребный Александр Егорович? Кто он вообще такой, этот самый пресловутый Александр Егорович?!» – явственно промелькнуло на лицах.

 Читать дальше

Вернуться на ПЕРЕПРАВУ