Pereprava

НАПАДЕНИЕ АНГЕЛОВ (продолжение)

Из зала отдыха при сауне Арбузов и Павлов на лифте поднялись на второй этаж, прошли по коридору, и Павлов приглашающим шестом распахнул перед Веней огромные, словно замковые ворота, двери с массивной бронзовой ручкой:

– Располагайся!

Философу немедленно захотелось снять обувь, потому что пол устилал красный пушистый ковер размером во всю громадную комнату с круглым столом посередине. Еще там был буфет, какие-то тумбочки и модерновый телевизор с вытянутым экраном.

– Так, Веня, загляни сюда – это ванная комната.

Философ заглянул и содрогнулся: в ванной, выложенной замысловатым кафелем, имелось аж два окна, потому что по размерам она превосходила кафе в Лимане неподалеку от его дома, и ослепительно белый унитаз в углу ее выглядел крохотным, как фарфоровая кофейная чашечка. Арбузов бережно прикрыл дверь и вопросил:

– А спать где, вот на этом? – он с недоверием кивнул на шикарный кремовый кожаный диван, бугрящийся пухлыми подушками.

– Если желаешь, то на нем. Но соседняя комната – спальня.

Кровать правильнее было бы назвать лежбищем, и лежать на ней можно было хоть вдоль, хоть поперек, так как кровать оказалась квадратной, поэтому Веня решил, что ему выделили семейный номер. И здесь тоже был телевизор и еще какая-то электроника с колонками.

Прямо из спальни Павлов вывел Философа в холл, который годился для игры в баскетбол – только ковер и кресла убрать – и скрылся в дверях напротив. Веня последовал за своим проводником и очутился в современном кабинете, где на бескрайнем письменном столе теснились телефоны, канцелярские принадлежности и компьютер.

– Вот эти три с гербом не трогай – это спецсвязь, остальные в твоем распоряжении. Так, вторая спальня вон там.

– Вторая? – Веня почувствовал, что совершенно дуреет. – Это что, ОДИН номер такой? С холлом?! И это все мне?

– Пол-этажа – твой номер. Холл – для ожидающих посетителей, пока обойдешься. Усвой: гость Председателя – это очень высокий статус.

– Валера, я так не могу. Я не могу спать в двух спальнях на циклопических кроватях, – взмолился Философ.

– Спи на той, которая больше нравится. Или по очереди. Или вообще не спи! – разозлился Павлов. – Мне что, персонально для тебя доставить топчан из кочегарки? Ладно, пошли знакомиться с территорией.

– А можно, я сначала отдохну, а уже потом с территорией?

– Валяй. В холле будет ждать кто-то из охраны, а то забредешь куда не положено – я тебя знаю.

Философ с немым облегчением остался в одиночестве. Им владело смешанное чувство тревоги и неуверенности (зачем Губенко его сюда притащил?) пополам с исследовательским азартом (и как же живут на этой незнакомой планете?). Сочетание двух страстей заставило Веню методично, словно на обыске, обшарить всю мебель в кабинете и в конце концов он обнаружил то, на что надеялся – изрядных размеров бар. В глазах зарябило от незнакомых этикеток на бутылках и бутылочках причудливых форм, поэтому Философ решил довериться Провидению: зажмурился и взял наугад первое, на что наткнулась протянутая рука. Это оказалась шарообразная бутылка, разделенная на две секции – шоколадно-коричневую и белую. С решимостью смертника Веня отвинтил пробку, взял с нижней полки резной фужер, нацедил в него чего-то белого тягучего и понюхал – пахло определенно спиртным, причем, многоградусным.

Отношения Философа с Его Омерзейшеством Алкоголем (авторское Венино выражение) складывались весьма своеобразно. Первые пятьдесят граммов делали его раскованным и свободным, он пел под гитару свои и чужие песни, вдохновенно и с подробностями говорил на любую тему, сам искренне веря в то, что выдумывает. После неизбежных следующих ста пятидесяти граммов в голове начинало роиться бесчисленное множество мыслей, но окружающие оказывались не в силах оценить, настолько мысли эти были гениальными. Веня чувствовал себя Демиургом и нужен был лишь крохотный шажок, чтобы и все остальные наконец признали его таковым. Если Веня такой шаг совершал – еще пятьдесят граммов, то в мозгах его щелкал подлый тумблер, отключающий тормоза, выпитое в дальнейшем измерялось уже литрами, все окутывалось враждебной пеленой, чуткий и ранимый Философ превращался в агрессивную скотину. Творимого в угаре он никогда не помнил, а когда рассказывали, то Веня изумлялся до глубины души, потому что вытворял он вещи натурально жуткие – три сбежавших от него жены могли бы поделиться подробностями.

«Только попробую – для успокоения нервов – и все», – дал себе Арбузов невыполнимую клятву, произнес никогда не помогавшую молитву: «…одержимые пиянственной страстью получают исцеление и из глубины сердца вопиют рожденному от тебя Спасителю: Аллилуйя», затем выдохнул и сделал пробный глоток. Глаза его немедленно полезли на лоб: ему еще не доводилось пробовать сгущенное молоко с крепостью портвейна. Во рту стало приторно и мерзко, в поисках спасения Веня торопливо распечатал первую попавшуюся пачку сигарет все из того же бара и закурил. Дым длинной и тонкой, как зубочистка, сигареты, оказался каким-то дистиллированным, вдобавок пропитанным вкусом мяты, отчего ощущение проглоченной отравы только усилилось.

– Проклятые марсиане! – прошептал Веня, понимая, что свершилось чудо, и пить он больше не хочет, по крайней мере, в ближайшее время.

Философ перебрался в спальню с намерением полежать, но осквернить девственную гладь расшитого золотом покрывала, натянутого без единой морщинки, не посмел. Вместо этого Философ забрался в платяной шкаф и обнаружил в нем бело-красный спортивный костюм с пантерой на груди и такой же расцветки плавки. Размер был явно его.

«Территория, говорите… Статус гостя Председателя… Придется соответствовать», – пробормотал он, переоделся и направился было к выходу из комнаты, но проходя через кабинет, замер, как изваяние: бокал, из которого он хлебал молочный ликер, сиял первозданной чистотой, окурок ментоловой сигареты испарился, и пепельница тоже была новой.

– Ничего-ничего, когда-нибудь я застукаю вас на горячем, – пообещал неизвестно кому Философ и вышел в холл.

С бесконечного дивана навстречу ему поднялся невысокий крепыш в темных брюках и ослепительно белой рубашке и вежливо отрекомендовался:

– Саша.

– Вениамин Сергеевич, представитель широких масс, – горделиво ответствовал Арбузов, находившийся как раз в начальной стадии подпития, когда был общителен и неуемно оригинален. – Желаю на море.

– На лифте или пешком?

– А что, и на лифте можно?! – опешил Философ, но вспомнил про статус и с капризной интонацией Чацкого, требовавшего карету, провозгласил. – Разумеется, на лифте!

В свое время Арбузов и Губенко не только учились на одном физико-техническом факультете, после окончания они трудились в одном ракетном КБ, более того, плотно сотрудничали в многотиражке с супер оригинальным названием «Конструктор». Правда, будущий Председатель был главным редактором и членом парткома, а будущий кочегар внештатно пописывал в литературную страничку. В одном из так и не оцененных современниками и опубликованном лишь в «Конструкторе» творений Веня придумал фразу, которой гордился: «Что привлекало героиню больше – пресыщенная зелень Кавказа или серебристый зной Крыма?». Каким образом зной может обрести серебристый оттенок, никто не знал, но в этом что-то было. И вот не прошло и тридцати лет, как литературная находка Вени была походя перечеркнута. Он шел за охранником Сашей, созерцая окружающие удивительные ландшафты, и уныло размышлял о том, что хотя Председательская дача находится, несомненно, в Крыму, но растительность, несомненно, напоминает кавказскую и более того: группками по пять-шесть деревьев здесь произрастали кипарисы, ливанские кедры, какие-то кучерявые дубы, пихты, лохматая туя, имелась даже бамбуковая рощица.

Зато лифт на пляж, к которому вела узкая эстакада с фонарями по краям, оказался обыкновенным, на четырех человек, разве что в нем зачем-то имелось два телефона – один с номеронабирателем, другой – без. Однако ветку дерева, нависавшую над эстакадой, подпирали металлические стойки, потому что могла ненароком обломиться в неподходящий момент и повредить головной мозг отца нации и гаранта Конституции, и такая предусмотрительность была ну очень марсианской.

Из лифта Философ прошел по короткому тоннелю и очутился на самой настоящей набережной: слева тянулся уютный зеленый газон с редкими деревьями и фонарями, под ногами широкий тротуар, выложенный белыми плитами, а справа за парапетом вдоль всего берега были свалены полутораметровые бетонные кубики (игрушки для циклопа-младенца?), среди которых плескалось ласковое лазурное море. До типичного курортного городка не хватало только шашлычных с белыми столиками под полосатыми зонтиками, распространяющими соблазнительно порочный аромат жарящегося мяса (впрочем, и здесь Веня недооценивал госдачу номер один).

Заложив руки за спину – именно так, судя по кино, гуляли по Нижней Ореанде Генеральные секретари – Вениамин Арбузов задумчиво прошествовал вдоль набережной, попутно сделав два нетривиальных умозаключения. Во-первых, парапет был таким высоким потому, что враги мировой революции планировали покушаться на вождей мировой революции, и за парапетом можно было залечь от снайпера. Во-вторых, поначалу казалось загадочным, каким образом многотонные бетонные блоки попали на берег, но метров через четыреста неторопливой прогулки Философ сообразил, что кубики укладывали с воды с помощью морского крана.

На подходе к необычному однобоко овальному зданию с бассейном Веня вынужден был остановиться, так как прицельный огонь ялтинского солнца сделался совершенно невыносимым. Он укрылся в спасительной тени чего-то хвойного и разлапистого, протер очки, и, морщась от боли, снова водрузил на расквашенный нос, а потом огляделся. Наверху, почти прямо над ним была смотровая площадка в виде круглой белой беседки, и за балюстрадой Философ увидел полную пышногрудую женщину, энергично прохаживающуюся туда-сюда, словно цирковая лошадь по арене. По походке он узнал Марину – жену Губенко.

Сколько он ее помнил, она всегда абсолютно точно знала про всех и каждого, что они все делают неправильно. Не менее точно Марина знала, как все должны поступать, включая собственного мужа. И охотно делилась с окружающими своим абсолютно точным, непререкаемым знанием. За последние пятнадцать лет, пока Губенко занимал разные руководящие кресла то в Кабинете Министров, то в Парламенте, Марина Васильевна без зазоров вписалась в роль «Первой Леди», и главным ее занятием стало донимать окружение мужа категорическими требованиями кого-то «всемерно поддержать», а кого-то «немедля искоренить». И только в присутствии Губенко она преображалась из сварливой Салтычихи во внимательную супругу. Философ ее вполне понимал: а чем еще заняться? С работы она уволилась полжизни тому назад, единственный сын с момента поступления в Международный университет начал жить подчеркнуто самостоятельно, теперь вообще стажировался в украинском офисе при штаб-квартире ООН, выяснять отношения с мужем с некоторых пор оказывалось себе дороже, ни во что не влезать она просто не умела, вот и оставалось Марине Васильевне окунаться, судя по телерепортажам, в бурхлыву суспильну дияльнисть.

«Кого она ожидает? – подумал Философ и решил ничтоже сумняшеся. – Ну конечно меня, кого ж еще».

Употребленное за завтраком и в номере довело его до кондиции внезапной прозорливости и бесшабашной веселости, в голове слегка звенело, но было удивительно хорошо и легко, хотелось пробежать стометровку или прыгнуть с парашютом, и вообще, жизнь в редких мгновениях своих все же прекрасна…

 Читать дальше

Вернуться на ПЕРЕПРАВУ