Pereprava

НАПАДЕНИЕ АНГЕЛОВ (продолжение)

– Марина! Ма-ри-на!!! – протяжно возопил Арбузов и, позабыв про охранника, отважно полез напрямик туда, где, как бастион под кинжальным солнечным артобстрелом, высилась заветная смотровая площадка.

Он карабкался по крутому склону, продираясь через заросли – что за мистерия! – свирепых на вид кактусов, чем поверг в оторопь какого-то работника в отутюженной голубой униформе, доводившего до идеальной прическу малорослого кипариса: тот даже выронил ножницы, когда мимо прополз на четвереньках неуместный человек с вдохновенным лицом.

– Я иду, Марина! – выкрикнул Философ, краешком все более хмелеющего сознания успев отметить, какое впечатление произвел на садовника. – «Еще милицию вызовет, не дай Бог»…

Над краем белой балюстрады показался вначале край широкополой соломенной шляпы, а затем испуганное лицо первой дамы государства.

– Веня?! Это ты?! Откуда ты тут взялся на мою голову?!!

Прошлый раз они виделись лет семнадцать назад, да и то мельком. От прежней яркой и эффектной женщины с прекрасной фигурой сохранились почти неизменными лишь выразительные черные глаза на дряблом, вопреки всем усилиям косметологов, лице да грудь, на которой золотой крестик лежал по-прежнему горизонтально. Остальное явно не выдержало разрушительного столкновения со временем, умноженным на благополучие. Странно, но годы пощадили походку Марины, когда-то сводившую мужчин с ума, по которой Философ и узнал ее с набережной, не взирая на лишние полтора пуда веса.

– Что это с тобой такое? – спросила Марина Васильевна и, не дожидаясь, скомандовала держащемуся невдалеке Саше. – Немедленно его в медицинский корпус, пускай займутся. Нет, погоди, сначала ты, Веня, объяснишь, что творится и какое ты имеешь отношение. Ну, не молчи! – чувствовалось, насколько она привыкла повелевать.

В голове Философа мгновенно сложилась правдивейшая история об исламских террористах, давно замышлявших взрыв Лиманской кочегарки, что должно было оставить без тепла – подумать только! – целый район. Диверсия пришлась на его, Арбузова, смену, в результате чего он оказался в заложниках у банды злобных небритых изуверов, которые безжалостно его пытали, но ни одной военной тайны он не выдал. Попытки спецназа отбить у террористов кочегарку закончились ничем, в дело пришлось вмешаться бойцам из личной охраны Председателя, тем более, что захваченным оказался его лучший друг детства. Председательские коммандос, разумеется, устроили исламистам настоящую «бойню в пустыне», а спасенный из кровожадных лап Веня был препровожден в Крым для личного доклада Председателю обо всех обстоятельствах. А также для обсуждения ответного удара-возмездия по Ирану, Пакистану, Северной Корее и прочим шестеренкам на мировой оси зла…

Веня был проникновенен и убедителен, он уже сам не сомневался, что сии героические события происходили в реальности, но на словах «удар-возмездие» внимавшая Марина Васильевна засомневалась:

– А ты не врешь, как обычно? Будет Сережа заниматься какой-то задрипанной кочегаркой, у него более важных дел нету!

– Честное благородное слово! – истово замотал головой Веня, получилось это по диагонали – по-другому мешали боевые раны, полученные в битвах за правду. – А кочегарка наша, между прочим, не простая…

Но жена Председателя уже впала в благородный гнев:

– Да ты что, все мозги пропил?! Не понимаешь, что происходит?! Мы с Сережей должны принять важнейшее политическое решение – с какой программой выдвигаться на следующий срок, это определит судьбу всей страны и даже больше, Сережа специально взял отпуск, чтобы спокойно все взвесить, мы должны разработать идеологическую платформу, стратегию избирательной кампании, и вдруг ты, словно с Марса свалился, морочишь своей долбанной кочегаркой! – крепко задела эта кочегарка августейшую особу, быть может, она подсознательно воспринимала ее как намек на то, что она когда-то жила в доме с удобствами во дворе, ходила пешком на базар и одалживала десятку до зарплаты. – Нет, Арбузов, на этот раз твои шуточки выйдут боком, я обещаю! И вообще, как ты проник на охраняемую дачу?

– Меня Валера привез, – повинился Философ.

– Павлов что ли? Точно не Капустин? – слегка смягчилась Марина Васильевна, но через мгновение вновь воспылала. – Так это Валерины происки! Он до сих пор не успокоился! Ну ничего, я и на вас с Павловым управу найду!

На аллее, ведущей от смотровой площадки к жилому корпусу – точной копии того, в которой поместили Арбузова, показался моложавый рыжеватый субъект в изысканном кремовом костюме и темных очках, для полностью колониального вида ему не хватало только пробкового шлема и стека. Жена Председателя надвинула поглубже шляпу и стремительно-грациозно зашагала навстречу худощавому субъекту – породистость элитного скакуна читалась при любой комплекции.

– Зря вы, Вениамин Сергеевич, Хозяйку огорчили, – посочувствовал приблизившийся Саша. – Теперь жди урагана.

Философ понял, что ненароком влез в какие-то дворцовые интриги, но расстраиваться не стал, наоборот, его это вдохновляло – какой уникальный матерьялец для романа! Он поправил очки и пропел бравурно:

– «Будет буря – мы поспорим и поборемся мы с ней!» А теперь – купаться!

Зачем «поспорим», ради чего «поборемся»? Если бы Философ вдруг увидел себя со стороны, распевающего идиотские стишата, ему наверняка стало бы стыдно. Обычно погруженный в свои фантазии, старающийся минимально пересекаться с «так называемой реальной действительностью» (это выражение ему ужасно нравилось), он с какой-то стати все больше влезал в эти высшие инопланетные сферы и ему – прости, Господи! – даже нравилось.

Пляж был безлюден, а море вечным и потому неизменным. Веня забрел в него по колено и почувствовал, как оно осторожно прикасается к нему своими нежными прозрачными пальцами. Веня призадумался и вспомнил, что последний раз был на море, причем, как раз в этих местах, ровно двадцать семь лет назад, на пятом курсе в развеселой компании однокашников. Они ведь все трое здесь были: Арбузов-Философ, сокращаемый до «Фила», Серега Губенко по прозвищу «Губа» и Валерка Павлов, без претензий откликавшийся на «Пашу»… «Где мы все теперь? Я – в Лимане, Валера – в Кабмине, Серега – в «Кремле»… Прошептав что-то невнятное «Неисповедимы пути Твои… Все там будем…», Философ раскинул руки, словно пугало на поле, собирающееся обнять горизонт, тяжко вздохнул и повалился на колени, сраженный вдруг прилетевшей из прошлого шрапнелью ослепительно ярких образов. Он еще раз вздохнул и погрузился лицом в теплые горьковато-соленые воспоминания юности. Ссадины на лице вспыхнули огнем, но воспоминания сделались еще ярче.

Бухта в Малореченском под Алуштой… Тихое утро. На зеркальной глади целая эскадра надувных матрацев, на которых так удобно спать, загорать, плавать, устраивать по утрам «морские бои». Визг и хохот. Они были молоды, как… собаки! Молодые кусачие псы с гладкой шелковистой шерсткой. Целыми днями ныряли с масками и подводным – единственным на всех – ружьем, соревнуясь, кто подстрелит пеламиду покрупнее, дарили дамам сердца обросшие зелено-бурыми водорослями рапаны, в которых призывно шумело море. А по вечерам на скалистом берегу возле палаток горел костер, распространяя хмельные запахи шашлыка, варилась невообразимая уха из мидий и концентратов, и все были веселы и пьяны, но вовсе не от золотистого сухого вина, ароматного и восхитительно терпкого, покупаемого канистрами за копейки, а от того, что бренчала гитара и смеялись девчонки, и он – охрипший Веня – пел Высоцкого, Рубцова и свои песни о дружбе и любви: для всех, но в особенности для нее – той самой, которая сидела рядом, и которой он пудрил мозги насчет «пресыщенной зелени» в сравнении с «серебристым зноем», зная наверняка, что лучше Крыма ничего не существует, потому что они уже в Крыму, и она сидит, прижавшись, над ними огромные любопытные звезды, тоже молодые и хмельные, а впереди бесконечная и волшебная южная ночь, и рай бывает не только в мифическом шалаше, но и в обыкновенном спальном мешке, одном на двоих… Где это счастье, где оно?!

Удивительный факт: ностальгические воспоминания не то чтобы отрезвили Арбузова, они мимолетно приблизили его к нему прежнему, еще не потертому жизнью и более цельному, естественному. И неожиданно Веня с пронзительной отчетливостью понял, что сейчас он вовсе не на Черноморском побережье. На самом деле его вежливо препроводили, предварительно набив морду, на чужую планету, где прекрасно и очень похоже, но там, в прошлом, все дышало счастьем и свободой, а здесь… искусная подделка, суррогат, замешанный на первичной составляющей власти – страхе. Философ поднялся и поплелся к берегу, глядя под ноги, а когда поднял голову, то с удивлением обнаружил, что на пустынной ранее набережной столпилась Председательская свита – Павлов, блондинистый молодой человек в темных очках, охранники, а сам Губенко стоит возле кромки воды и наблюдает за ним.

– Расслабляешься? – полувопросительно-полуутвердительно произнес Председатель.

– Ага, – отозвался Веня. – Но не только, – добавил с гордостью. – Я уже сделал массу открытий. Я понял, что вся эта грандиозная дача предназначена для одного единственного человека.

– Да ну?! – неискренне изумился Губенко, пока не нащупавший подходящую дежурную роль. – Поразительная наблюдательность! А еще?

– Еще… Понимаешь, раньше мы ничего не знали и хотели всего.

– Ну и что? – Председатель почувствовал, что Философ опять начинает его раздражать.

Он оглянулся, и убедился, что свита находится достаточно далеко и дурацкого разговора слышать не может. Почему-то захотелось курить, что врачами категорически не рекомендовалось.

– Ну и что из этого, Веня? Молодость была и канула. А теперь я все могу. Согласен? – быстро спросил он, поджав губы.

– Конечно. Но только в материальном смысле...

– Не виляй, отвечай прямо: согласен? – допытывался Губенко, хотя заранее знал ответ этого блаженного.

Курить хотелось просто чертовски.

– Я тоже все могу, – грустно произнес Философ. – Духовно, разумеется. Но я вдобавок еще и свободен. Ты извини, но я сам выбираю, каким богам мне поклоняться. И, между прочим, в моем романе… – он вдруг запнулся, так как заметил, что старый друг Серега смотрит с неподдельным интересом энтомолога, в сачок которого угодила диковинная пучеглазая стрекоза. – Ты понимаешь, все это очень, очень значительно, в смысле, много значит… И я уже чувствую…

– А вот об этом давай поговорим как-то вечерком, – ласково, но не непреклонно предложил Губенко. – В баньке, к примеру. Ты знаешь, какая у меня здесь банька – сказка! – он мечтательно поднял брови. – Надеюсь, баню ты еще не отринул?

– Не отринул, – кивнул Веня, – даже наоборот.

– Вот и прекрасно. Тогда продолжай принимать водные процедуры, – и Председатель неспешно удалился, свита табуном потянулась за ним, остался только ухоженный субъект в темных пижонских очках.

Читать дальше

Вернуться на ПЕРЕПРАВУ