Pereprava

НАПАДЕНИЕ АНГЕЛОВ (окончание)

Всегда, когда Арбузов знакомился с новым примечательным человеком, в нем включался интуитивный «рисователь литературного образа», что притягивало и одновременно отталкивало от него людей. Вот и сейчас он отчетливо видел персонажа неординарного, сотканного из сплошных противоречий: интеллектуала, но книжника, трудоголика, но сибарита, законченного властолюбца, но редкостного паникера, прирожденного интригана-виртуоза, способного, однако, довериться самому ненадежному исполнителю.

– Владислав Закревский, главный помощник Председателя, – чопорно представился моложавый субъект (аллитерация в имени-фамилии ему явно нравилась, и он ее слегка выпячивал).

– Вениамин Арбузов, экрааналитик, – Веня зачем-то козырнул своим десятилетней давности увлечением – причудливой смесью КГБшных методик по психотехнике, приправленных модной экстрасенсорикой; он вспомнил, как выпрашивал у жены шестьдесят долларов на оплату экрааналитических курсов и содрогнулся. – Чем могу быть полезен?

Вопрос этот, заданный Веней единственно для соблюдения изысканной формы знакомства, явно поставил собеседника в тупик. Разумеется, подошел он к Философу не случайно, разумеется, имелся у главного помощника свой интерес, и потому фразу Арбузова он понял в ее цинично коммерческом смысле: «Что вы от меня хотите и что я буду с этого иметь?».

– Экрааналитик? Чрезвычайно интересно! Вениамин Сергеевич, – продемонстрировал Закревский предварительную осведомленность, – можете не сомневаться, что большинство собравшихся здесь во главе со мной являются верными соратниками Сергея Вадимовича, – говорил он отчетливо, тщательно выстраивая фразы и как бы вкладывая в каждую особый смысл, доступный лишь посвященным. – Мы просто не мыслим без него своей дальнейшей судьбы (чистейшая правда!). Поэтому появление в наших рядах вас – человека, столь давно знающего Сергея Вадимовича, причем, именно в этот начальный и потому важнейший этап нашей работы...

О ужас, хитрец Слава принимал Философа за темную лошадку, тайную игровую фигуру в аппаратной схеме и желал если не заручиться поддержкой, то, по крайней мере, завязать некие особые взаимоотношения!

– Да-да, полностью с вами согласен, – пробормотал ошарашенный Арбузов, и в этот момент лукавый бес алкоголя напомнил ему те благоглупости, которые он выслушал от Марины Васильевны. – Мы должны разработать идеологическую платформу, стратегию избирательной кампании... Кстати, вы не курите, а то я остался без сигарет, знаете ли...

Закревский как бы поперхнулся, нервно сглотнул, потом достал из кармана пачку «Давидоффа», протянул Вене и продолжил уже другим – не патетическим, а озабоченным тоном:

– Вы считаете, и стратегию тоже? Но это же означает... Впрочем, не говорите ничего, я уже понял! Тогда откровенность за откровенность. Вы конечно же знаете, что Папа… ну, Сергей Вадимович, поручил мне подготовить ежегодное обращение к Верховной Раде...

Веня солидно кивнул, хотя слышал об этом, естественно, впервые.

– Так вот, доклад подготовлен, но он устраивает он не полностью. Конкретные замечания я буду знать сегодня после обеда, но общий посыл, что выступление должно быть значительно более острым и даже провокационным. Вы улавливаете, к чему я веду?

Слава снял темные очки и пронзительно глянул на Философа.

– Я?! – воодушевился тот, ощущая с тем самым «гибельным восторгом», что все больше запутывается в местных великосветских хитросплетениях. – Будьте спокойны, никто не улавливает лучше меня! Но сейчас мне необходимо сосредоточиться, в смысле, подготовиться к серьезной работе. Огоньку у вас, случаем, не найдется?

– Конечно, конечно, с удовольствием, – расплылся Слава Закревский в казенной улыбке и щелкнул массивным масляно-желтым «Дюпоном». – Весьма рад знакомству.

И все бы было нормально, однако все тот же неукротимый Абузовский бес подтолкнул его к совершенно неуместном вопросу:

– Простите, не подскажете, а Капустин здесь будет, я про него регулярно слышу?

Первый помощник отшатнулся, словно в него плеснули крутым кипятком, затем по его лицу последовательно пробежали выражения недоумения, ненависти, растерянности и, наконец, жгучей обиды.

– До вечера, – оскорбленным тоном попрощался он и поспешно удалился.

Оставшись вновь в одиночестве (охранник Саша не в счет), утомившийся от непонятностей, загадок и собственной наглости Арбузов развалился на пластиковом шезлонге под грибообразным тентом и с наслаждением затянулся трофейной сигаретой: она была слабенькой (марсиане – что с них взять!), но хоть без привкуса цветочного одеколона. Разумная часть его сознания отчаянно вопила, что пора немедленно сматывать удочки и сваливать в родной Лиман к огороду и незавершенному роману. Но Веня никогда не стал бы Философом, если бы слушался голоса разума. Поэтому он устроился поудобнее и незамысловато заснул, разморенный солнцем, морем и обилием впечатлений.

Пробудился Философ от внутреннего толчка, что в очередной раз, как и во время «темной мессы», позволило ему оказаться в гуще стремительно разворачивающихся событий. Еще не отойдя полностью от каких-то сумбурных и зловещих сновидений, он нацепил на распухший нос свои «диоптрические костыли», обрел четкость мироздания и увидел, что метрах в трехстах мимо Председательской дачи неторопливо проплывает небольшой прогулочный кораблик – на таких возят экскурсии вдоль побережья. Скорее всего, так оно и было, потому что на палубе катера столпились дети в белых шортах и рубашечках с короткими рукавами. Что-то сразу насторожило Философа, какая-то неправильность, и чуть позже он понял: море выглядело на редкость спокойным, но на группу детей, стоящих у борта, были надеты оранжевые спасательные жилеты.

Неожиданно кораблик круто поворотил к пляжу. Маневр вызвал незамедлительную реакцию: пограничный катер, словно дворовой пес дремавший в полукилометре от берега, сорвался с места и, взревев сиреной, ринулся на перехват. Вдоль острой морды его разлеглись белые буруны, отчего она стала смахивать на оскаленную пасть.

– Приказываю немедленно сбросить ход и остановиться! – разнесся над побережьем громкоговорящий рык. Раньше Философ полагал, что такие злобные голоса бывают только у ГАИшников, теперь узнал, что и у пограничников тоже.

Однако прогулочный кораблик не отреагировал, он подобрался поближе, и прозвучал семикратный трубный глас, перешедший в музыкальную какофонию с заунывными скрипичными глиссандо, которую, Веня готов был поклясться, он уже слышал ТОГДА на вокзале. А затем с кораблика с треском рвущейся ткани в небо взлетела фейерверочная ракета – полуметровый огненный еж, утыканный ослепительными иглами-искрами, поднялся на десяток метров и рухнул в море перед корабликом. Тотчас же с борта (все было отрепетировано) в воду полетели какие-то блестящие цилиндры, похожие на большие термосы, они не тонули, а раскрывались с негромкими хлопками, из них во все стороны начали бить мощные фонтаны алой краски, она растекалась по поверхности, подобно нефти, и море сразу же сделалось кровавым. С кормы корабля повалил густой белый дым, словно на эстрадном концерте, но с отвратительным запахом, включился лазерный проектор и прорисовал на дыму лик Святейшего Кардинала. Дым клубился, отчего изображение Дубровы перекашивала злорадная ухмылка. Все это заняло секунд двадцать пять, не более.

– «Откровение Иоанна Богослова», глава восьмая, – пробормотал Философ.

Ему не было страшно, а как-то не по себе и мерзко, словно услышал анекдот про Деву Марию, снимающуюся в порнофильме.

Но это была еще не кульминация – постановщик провокационного шоу (Сема Справедливый, без сомнения) затевал его с размахом. С кораблика в багровое море начали прыгать дети – семеро, те самые, в спасжилетах, и вот они-то и поплыли молча и сосредоточенно к охраняемой территории госдачи номер один. Четыре мальчика и три девочки лет десяти, чьи одинаковые светлые головки в мелких кудряшках, как у ангелочков на старинных картинах, медленно, но неотвратимо приближались по кровавой ядовито горькой воде. И грохотала, рвала нервы, выскребала душу сумасшедшая музыка. За спинами у ангелочков были маленькие рюкзачки, из них клубился дым, и лазерные лучики выписывали на нем колеблющиеся, но вполне читаемые надписи: «Зачем ты убил мою маму?» – над двумя ангелочками, вариант «сестричку» над тремя, «братика» и «дедушку» – по одному. Если бы Арбузов, как истинный философ, не брезговал прессой, то он бы понял, что это в точности совпадает со списком жертв «темной мессы»: четверо детей, две женщины и один пожилой мужчина. Но поскольку газет Веня принципиально не читал, то озадаченно обернулся и увидел, что охранник Саша с враз окаменевшим лицом держит в руке огромный черный пистолет (и где он только его прятал?!) и что-то яростно шепчет в микрофон-петличку. Через считанные секунды из неприметного домика на углу пляжа выскочили десяток автоматчиков в маскировочных комбезах, зелеными йети они проворно рассыпались цепью и залегли за парапетом, как за бруствером. Еще через полминуты на воде оказалось три резиновые лодки с истошно воющими моторами и бойцами, вооруженными чем-то смертоносным, две лодки блокировали с боков плывущих детей, а третья – побольше, сброшенная с пограничного катера, подлетела к кораблику, на борт его сноровисто взобрались пограничники, и проклятая музыка наконец стихла. Еще через минуту на набережную со стороны бассейна вынеслись три серебристых джипа, и на асфальт посыпались совсем уж «космические» спецназовцы: все в черном, с короткоствольным незнакомым оружием, в хитрых бронежилетах с кармашками, на головах диковинные шлемы, остромордые респираторы и выпуклые очки, что делало бойцов похожими на инопланетных насекомоподобных монстров – вставшие нас задние лапки гигантские угольные кузнечики, среди них двое человекообразных проводника с захлебывающимися лаем овчарками (без респираторов). Но организаторы нападения неплохо все продумали: Председательская охрана, без сомнения, могла отразить любое нападение любых диверсантов хоть с моря, хоть с суши, надо полагать, она отбили бы и атаку с воздуха, но как эти неустрашимые, идеально выдрессированные современные ниндзя могли противостоять беззащитным детям?

Философ невольно сжался в ожидании чего-то ужасного, но ничего не произошло: на мелководье спецназовцы, повинуясь неслышимым командам по радиосвязи, подхватили детей на руки и вынесли на берег. Дети по-прежнему не произносили ни звука, замерши каждый возле своего пленителя, крепко держащего подопечного за руку – точно заботливые родители с чадами при переходе улицы, ангелочки все были в красной краске, и бойцы рядом с ними по пояс тоже, краска стекала с них ручьями. Один из бойцов стащил с девочки рюкзачок и отбросил в воду, но белый удушливый дым с бульканьем и пузырями продолжал вырываться из-под воды, отчего показалось, что море вдруг закипело. Спецназовец качнул головой и, судя по всему, неслышно выругался.

Наконец на набережную вкатился синий микроавтобус, нарушителей посадили в него, один джип поехал впереди, двое – за автобусом, и колонна убыла. На серой гальке остались алые пятна, такие же, но поменьше, тянулись по наклонному пандусу к тому месту, где останавливался микроавтобус.

«Красная планета Марс», – пришла в голову Философу очередная натужная ассоциация.

Он почувствовал, как кто-то дотронулся до его плеча и вздрогнул.

– Вениамин Сергеевич, до прояснения обстановки вам лучше вернуться в номер, – пистолета в руке Саша уже не было, но напряженное выражение лица осталось.

Философ беспрекословно (что было не свойственно) подчинился. Они возвращались другой дорогой – по лестнице мимо беседки и дальше по парку. Возле главного – Председательского – корпуса на лавочке посреди увитой зеленью ротонды сидел Губенко и задумчиво КУРИЛ.

– Веня, а тебя следует опасаться, – сообщил Председатель. – Ты постоянно оказываешь в эпицентре.

– Сережа! – бросился к нему Арбузов. – Что все это означает?!

– Это означает, что Святейший Кардинал церкви «Истинного Бога» пытается ответственность за «темную мессу» возложить на меня.

– Но ведь он сам, сам все тогда, я же все видел!

– Именно поэтому. И кстати, я только что распорядился отпустить всех задержанных – и здесь, и на вокзале. Но главное в другом, дружище Веня. Главное, что этот деятель уже второй раз бросает мне вызов.

– Второй? Почему второй? – нервно переспросил Философ, как будто это имело решающее значение.

– А первый он прислал в письме, можешь прочесть, если хочешь, – Губенко достал из кармана сложенный вчетверо листок бумаги и протянул Арбузову. – Хотя Валера Павлов считает это бредятиной.

В левом верхнем углу послания был знак церкви «Истинного Бога» – золотые круги, вложенные один в другой, превращающиеся в кресты. А текст отпечатан каким-то витиеватым, почти готическим шрифтом. Веня попытался вчитаться, но смысл ускользал – одни ничего кимвальные словеса в стиле передовиц из «Вечерки» (только подписи Раздачина не хватало): «...переломный этап в истории Украины... всеобщий духовный кризис... объединительная идея... Вера как путь возрождения нации... сооружение Храма в поселении Нижнее Устье... Храм как символ единой Веры и народной любви... кощунственная реставрация автокефальной Андреевской церкви... кара Господня и гнев народа, что падут на головы отступников... надежда на понимание и поддержку...». Внизу красовался автограф – размашистая закорючка рядом с титулом «Святейший Кардинал»: ни фамилии, ни имени – прозрачный намек, что все и так должны знать.

– Так это же действительно бред, – недоуменно пожал плечами Веня. – И пускай строят свой храм, чего плохого? Нижнее Устье – оно же возле моего Лимана, рукой подать.

– Наивное ты существо, – сокрушенно покачал головой Председатель. – «Где есть сила, там нет любви»… Дуброва убежден, что люди его не просто любят, а БОГОТВОРЯТ, и покоряются именно с любовью. И все, что он вытворит, и ужасное самое, будет воспринято именно так – с любовью и верой. А это и есть подлинная власть. Как это можно воспринимать иначе, чем вызов? – странно, но в голосе Сергея Вадимовича сквозило скорее одобрение, чем негодование.

Философ внезапно ощутил внутренний озноб, который предшествовал у него приступу озарения, после которого он обычно отправлялся в длительный запой.

– Что... ты... намерен делать? – сбивчиво прошептал он.

Губенко не ответил, но лицо его приняло то самое жесткое и сосредоточенное выражение, какое было недавно у охранника на пляже.

– Послушай меня, Сережа, послушай! Ты на тонком льду, я вижу... Ты большой, сильный, умный, но лед вот-вот проломится... Ты даже не представляешь, что нас всех ждет!

Председатель затянулся, выдохнул струю дыма и подвел черту:

– Это не твой роман, Веня. Это моя жизнь. А она, чтоб ты знал, в основном состоит из одиночества и скуки. Так почему бы не развлечься?..

Вернуться на ПЕРЕПРАВУ