Эти короткие заметки Андрей Владимирович Окулов (старший сын Юлии Николаевны Вознесенской) предпослал посмертному сборнику стихов своей знаменитой мамы. Но до сегодняшнего дня знаменитой как прозаик, а не поэт. И это несправедливо, ведь именно в поэзии шлифовался стиль писателя, которого ныне знают миллионы. И вскоре узнают ещё полнее, сняв с полки стихотворную подборку, подготовленную Андреем для издательства «Лепта».

А так как наш сайт дружит и с издателем, и с составителем, то мы получили возможность (и тут же ею воспользовались!) предложить постоянным читателям и непостоянным гостям маленький фрагмент из будущей книжки…

Дядя Юра (друг и соавтор Юлии Николаевны)

 

Андрей Окулов

ПОЭТ ЮЛИЯ ВОЗНЕСЕНСКАЯ

bozoi 78

Поселок Бозой, 1978 год

Бабушка рассказывала, что они с дедом хотели назвать маму «Альбина». Но, увидев, как она вертится в колыбели, поняли, что это настоящая ЮЛА! Так Аля стала Юлей.

* * *

С 1946 по 1949 годы семья жила в Восточном Берлине, где мой дед служил в Группе советских войск. Поэтому в детстве мама шпрехала лучше, чем говорила. Во время игры в прятки в питерских дворах, они с братом по-немецки подсказывали друг другу, кто и куда спрятался. За это местные ребята стали дразнить их «фашистами». Понятно, что немецкий быстро ушел. И хотя мама закончила жизнь в Берлине, её родным языком всегда оставался русский.

* * *

Мама вспоминала, как вскоре после смерти Сталина она с подругами готовила школьную стенгазету. Трудней всего давался дежурный текст о достижениях «любимой партии»:

– Больше стало заводов, станков, пароходов, колхозов…

– Девочки, тут – ошибка! Сейчас идет укрупнение колхозов, так что их стало меньше!

– Зато стало больше хлеба у народа…

На этом застряли. И тут мама выкрикнула:

– Больше стало кислорода!

Все покатились со смеху, и выражение вошло в жизнь. Как только чего-то не хватало, сразу говорили:

– Кислородом добавим!

Это было первое народное признание будущей поэтессы. А был бы жив Сталин, оно стало бы последним...

* * *

Мама поступала в театральный институт, потом перевелась на медицинский факультет. Потом пробовала себя в журналистике. В начале шестидесятых работала корреспондентом в газетах Мурманска. Там было написано стихотворение «Лапландия».

* * *

Ее девичья фамилия – Тараповская. Отец Николай Тараповский – донской казак, родившийся в городе Россошь. Мать Ольга Лебедева родилась в Бологое (между Москвой и Питером) в семье земских учителей. А Юлия Николаевна появилась на свет уже в Ленинграде.

* * *

Свою, ставшую известной фамилию, она получила от первого мужа. Брак этот продлился недолго, но мама решила остаться для читателей Вознесенской, считая эту фамилию созвучной своим книгам.

* * *

Начинала прозаик Вознесенская как поэт. Ее стихи печатали в советских журналах, считая ее многообещающим автором. В шестидесятых годах одну мамину песню даже пела Эдита Пьеха.

* * *

В середине шестидесятых годов мой младший брат сильно болел. Мама с отцом решили на время переехать в более здоровый климат. Они выбрали деревню Важины на берегу реки Свирь, на границе с Карелией. Там мама устроилась в местную школу преподавателем музыки, а отец стал заведующим Дома культуры.

Зимой морозы за сорок, летом – рыбалка на Свири, на которую я бегал тайком, так как мама боялась меня отпускать. Правда, взрослые тонули в этой реке гораздо чаще, чем дети. Эта деревенская идиллия закончилась, когда местное начальство увидело в приезжих конкурентов тамошней номенклатуре: авторитет у родителей и их друзей в деревне сложился более серьезный, чем у местных князьков. Родителей оттуда просто выжили. Но брат к тому времени выздоровел, и в деревне Юлию Вознесенскую и ее мужа уже мало что держало.

* * *

Публикации в советской прессе закончились в 1968 году, после вторжения советских войск в Чехословакию. Тогда мама написала поэму «Вторжение». Я помню лишь одну строку из нее:

Танки рвутся через Влтаву...

Где сейчас находится текст этой поэмы? У Юлии Вознесенской было несколько архивов, но большинство из них разбросано по разным квартирам.

После «Вторжения» Юлии Вознесенской пришлось выдержать вторжение в жизнь сотрудников КГБ, которые пообещали ее посадить. Сколько подобных бесед было в будущем! Даже в количестве обысков, проведенных у нас дома, мама сбилась со счета, как и в количество своих стихов. Само собой, что с 1968 года она могла печататься только в самиздате…

* * *

Помню, как в начале семидесятых годов ЮНВ написала мистическую поэму «Белый лыжник». Она была во многом автобиографичной, и повествовала о молодой поэтессе, которая зимой осталась на даче одна. Будучи в депрессии, она решила покончить жизнь самоубийством. Как вдруг в окно заглянул таинственный Белый лыжник. Это был призрак самоубийцы, который был обречен скитаться по Земле и навещать тех, кто решил свести счеты с жизнью. Помню последние строки поэмы:

Скитаясь вечно по Земле,
Друзей не ищет Белый лыжник,
Но если вам не дорог ближний,
Он посетит вас по зиме!

Интересно, что много лет спустя Юлия Вознесенская будет сотрудничать с сайтом, занимающимся спасением людей от суицида.

* * *

В семидесятых годах наша семья занимала две комнаты в питерской коммуналке, по адресу улица Жуковского, дом 19, квартира 10. Именно тут Юлия Вознесенская и устроила салон молодых поэтов. Они называли себя «Второй культурой», в отличие от культуры первой, официозной. Но все время пытались пробиться: в 1974 году был создан сборник «Лепта», куда вошла поэма ЮНВ. Власти ответили более чем жестким отказом. Таким образом, они сами загоняли талантливых поэтов в самиздат и делали их оппозиционерами.

* * *

В 1975 году молодые поэты и художники устроили демонстрацию, посвященную юбилею восстания декабристов. Снова задержания, обыски и вызовы в КГБ. О каких публикациях в советских печатных изданиях могла быть речь?!

* * *

В 1976 году на квартире неофициального художника Евгения Рухина произошел пожар. Причем, пожар начался в мастерской, где в тот момент никого не было. Сам художник, неожиданно вернувшийся с дачи, погиб. Все указывало на поджог: власти пытались всеми силами помешать свободомыслию даже в искусстве. Шок в среде Второй культуры был колоссальный.

Летом того же года весь центр Ленинграда был расписан антисоветскими лозунгами. Самый длинный украшал Государев бастион Петропавловской крепости. Тут уже занервничал КГБ: я сам видел двух автоматчиков, выставленных караулом возле Большого дома на Литейном. Кто мог подумать, что все это дело рук четырех человек – Юлии Вознесенской, Натальи Лесниченко (моя крестная), художников Олега Волкова и Юлия Рыбакова. Художников вычислили быстро: лозунги были нарисованы с каллиграфической точностью.

Юлию Вознесенскую задержали на белорусской станции Невель и перевезли в Ленинград. Остальных взяли чуть позже. Мама отказалась от дачи показаний: гебисты ничего доказать не смогли. Ее отпустили, но предупредили, что посадят по новому делу.

* * *

Во время обысков на нашей квартире было найдено немало антисоветской литературы. Зимой того же года состоялся суд, где Юлию Вознесенскую приговорили к пяти годам ссылки по статье 190 часть 1 УК РСФСР – «Распространение злостных клеветнических измышлений, порочащих советский государственный и общественный строй». Потом мама со смехом вспоминала, что когда она входила в новую общую камеру и бывалые зечки спрашивали ее про статью, а она скороговоркой ее называла, то умудренные жизнью уголовницы вздыхали:

– За правду, значит….

* * *

Сослали Вознесенскую в Воркуту. Пробыла она там недолго: ее подельники, Рыбаков и Волков, начали каяться, а мама решила сбежать и проникнуть на процесс, чтобы успеть крикнуть из зала: «Не кайтесь – не поможет»! План был довольно авантюрный: маму арестовали еще до процесса и заменили пять лет ссылки на два с половиной года лагеря.

Через половину срока нам с братом разрешили свидание. Поселок Бозой Иркутской области. В сумке с продуктами мне удалось спрятать фотоаппарат. Брат заранее настроил его и сделал те самые два снимка, которые нам чудом удалось сохранить.

* * *

Во время свидания мы с братом увидели на лбу мамы огромный шрам. Она пояснила.

– Лагерь ведь уголовный, я здесь единственная политическая. Мы повздорили с одной из криминальных, она пообещала отомстить. Еще кричала: «Если ее зарезать, то мне срок сократят!». А вскоре и случай представился. Выгнали нас в лес на обрубку сучьев – женщины часто выполняли эту работу. Во время перерыва я пошла к бочке с водой – умыться. Наклонилась и увидела, как что-то блеснуло в отражении. Подняла голову, и нож, направленный в шею, лишь по лбу чиркнул. Заключенные скрутили неудачливую убийцу и стянули мою рану повязками. Но шрам остался…

К счастью, с годами от шрама не осталось ни следа!

* * *

По окончании срока Юлия Вознесенская вернулась в Ленинград. Ее отказывались прописывать. Приближалась олимпиада 1980 года, перед властями стояла задача – очистить северную столицу от нежелательных элементов и прежде всего – от антисоветских. Маму вызывали в КГБ и настойчиво предлагали уехать. Она отказывалась – мы ведь не немцы и не евреи. Но гебисты сделали иначе: надавили через детей. Меня исключили из училища с формулировкой: «в связи с переменой места жительства». Одновременно призвали в армию. Пришлось прятаться. Мама поняла, что долго это продолжаться не может, и согласилась на эмиграцию. Люди, желавшие уехать, могли добиваться разрешения на выезд десять лет, мы не хотели уезжать, а нам оформили выезд по гостевому американскому вызову, вручив на него израильскую визу с формулировкой: «Разрешен выезд в Израиль (США)»!

* * *

Перевалочный пункт в Вене. Там мы вошли в контакт с представителем НТС. После договорились со знакомыми о переброски нас в Германию – ведь именно во Франкфурте-на-Майне был центр русской белогвардейской организации НТС.

Переброска прошла довольно легко, и мы попросили политического убежища в ФРГ.

* * *

К сожалению, в эмиграции поэт Юлия Вознесенская после выхода книги «Мои посмертные приключения» полностью переключилась на прозу. Но в период с 1960-х до 1990-х годов стихов было написано немало. Многие из них еще предстоит отыскать. А в сборник, который я подготовил к печати вошли лишь те, что остались в берлинском архиве Юлии Вознесенской.

* * *

Когда ей поставили диагноз –рак, она, поначалу, пыталась скрывать это от близких, чтобы не травмировать их. Но шила в мешке не утаишь. Первая операция, затем – метастазы. А всего за два года болезни операций было три.

Мама знала, что умирает, поэтому тщательно подготовилась к смерти. Она сама купила себе место на православном кладбище в Тегеле, в Берлине. Сама заказала и утвердила надгробный крест, написала завещание и оставила все необходимын распоряжения.

Ее последним стихотворением была эпитафия самой себе:

Когда захочешь, дорогой прохожий,
Меня в своей молитве помянуть,
Скажи тихонько: «Отпусти ей, Боже,
Её грехи!» - и продолжай свой путь.

Читать стихи из будущего сборника

Назад

 

Добавить комментарий