Андрей Щупов говорит об этой книге так: «Мир зыбок, а природа хрупка, и если при этом не любить друг друга, можно однажды потерять всё разом».

И строился Дом…

(из сборника «Дерево на твоем окне»)

stroim dom

Нас трое.

Два лодыря и один работяга.

Сразу уточняю: работяга не я, – мой сын. Четырехлетний Олежа. Сам я – летчик без крыльев, преждевременный пенсионер. Поэтому сижу теперь за компьютером и изо дня в день, из недели в неделю осваиваю грохочущие стратегии. На прошлой неделе это была «Dune-2000», теперь – четвертая версия «Цивилизации». Вместо «спайса» добываю золото, вместо гигантских червей уничтожаю вражеских юнитов. Поначалу пробовал летать на симуляторах, даже крутым джойстиком обзавелся, но бросил. Как ни крути, а компьютер не самолет, и экран никогда не заменит неба. Так что маюсь стратегиями, сцепив зубы. Привыкаю к нелепице, именуемой прогрессом.

Жена Катя тоже не теряет даром времени – в паузах между проверками тетрадей присаживается с сотовым на диван – роняет кирпичи «Тетриса», мучит неутомимого «Удава». И только Олежа старательно трудится: подобно сказочному джину строит и разрушает дворцы из кубиков, с пластмассовой двустволкой охотится на мебельных жуков, из бумаги вырезает часы, ложки и другую полезную утварь. А еще он рисует деньги с портретами зверей, готовит из толченого мела лекарства, сшивает книги из газетных листов и бдительно следит за перемещением стрелок на больших часах. Римских цифр он не знает, но местоположение определяет довольно точно.

– Время уже «хэ», а мы не кушали! – истошно кричит он. – Я же вспомнил: я кушать хочу! – И тут же растерянно добавляет: – Сейчас обкакаюсь…

– На горшок! – хором вопим мы, но от экранов не отрываемся. Коварный вождь Бисмарк в компьютерной игре без предупреждения обрушивает танковую лавину на мои города, а Катин удав настолько разросся, что отвлечься даже на секунду супруга не в состоянии.

Олежа поочередно глядит на нас и, не дожидаясь помощи, спускает штаны и семенит к горшку. Катин удав благополучно избегает столкновения со стеной, а я вовремя успеваю перебросить на правый фланг отряд кавалерии с пушками. Танки Бисмарка встречают яростное сопротивление, вспыхивают один за другим, но продолжают ползти дальше. Игра явно подличает, не соблюдая своих же правил. Моя артиллерия тает на глазах, король в отчаянии грызет ногти.

– Покакал! – радостно извещает Олежа. Я вздрагиваю и нажимаю не ту клавишу, и еще один конник бодро скачет прямо под гусеницы. Голос у сына зычный, с таким голосом запросто можно командовать полками. Даже в четыре с небольшим года. Стоит добавить, что слышимость в нашей панельной пятиэтажке превосходная, – сосредоточившись, можно уловить, как пукает за стеной трехклассник Витька, а уж нашему горлопану, без сомнения, внимает весь дом. 

– Эй! Кто со мной-то пойдет? – негодующе вопрошает Олежа.

– Папа пойдет! – быстро говорит Катя.

– Мама! – парирую я.

– Я в прошлый раз ходила.

– Ну, мама! – голосит Олежа и решительно встает. Глядя вниз, озаряется улыбкой. – Большая, хорошенькая!

Если «хорошенькая», значит, ароматы грядут соответствующие. Я проявляю героизм и срываюсь с места. На бегу одной рукой подхватываю горшок, другой – сына. Воду, конечно, снова отключили – на этот раз холодную. Но навыки имеются, и с попой сына, как и с горшком, я управляюсь в два счета. Нельзя терять ни минуты, орды Бисмарка уже под Москвой. Один решительный бросок, и игре конец…

– Ах! – вскрикивает в комнате супруга. Ее удав с размаху бьется о стену и рассыпается в щебечущий прах. Возвращаясь к компьютеру, я поскальзываюсь на луже, стукаюсь коленом и роняю горшок. Позади довольно хохочет Олежа. С юмором у него, к сожалению, все в порядке.

***            

Сын рисует на листе ватмана. Ватман, конечно, стянул у меня, но это уж я сам виноват, проморгал. Опять же любопытно. Чего ради четырехлетние отроки совершают подобные правонарушения. Взрослые, скажем, воруют цветы для любимых, угоняют машины, многие даже во власть лезут – чтобы воровать и потрафлять своим половинкам. Иными причинами такой самоотверженности не объяснить. Но это все комплексы зрелых, и, сидя за компьютером, я искоса поглядываю в сторону сына. Он же любуется собственным художеством и искренне умиляется:

– Вон какая красивенькая получилась! Мамочка моя! – и тут же целует лист. Это уже слишком! Я ревниво поднимаюсь, быстро подхожу к сыну, заглядываю через плечо. Мама на рисунке похожа на пухлый пылесос. Глаза – как кнопки, улыбка напоминает дверную ручку, волосы – точно лапки у паука. Лицо, руки и тельце раскрашены во все цвета радуги, но я помалкиваю. Пикассо там или нет, но право на модернистские измышления имеют все живущие на планете.

– Тебе нравится, пап? Скажи же, мама у нас красивенькая?

«Жи же, жи же», – отвечаю я мысленно, но сказать «нет», значит, выдать полную несостоятельность в сфере живописи. И потому я серьезно киваю:

– Очень даже красивенькая! Фартука только не хватает. В клеточку.

– Так это она после кухни уже. На диванчике отдыхает.

– А где диванчик?

– Потом дорисую… – Олежа опять склоняется над рисунком, с чувством целует бумажный образ. Я снова ощущаю укол зависти. Мне, небось, диванчиков не станут рисовать. Стоять заставят. С какой-нибудь саблей или тяжеленной алебардой.

Но я не обижаюсь. Наоборот! Олежа любуется рисунком, а я – Олежей. Его вдохновенным профилем, высунутым кончиком языка, пупастым голым животом.

Некрасивых детей не бывает. Бездарных – тоже. А вот страшноватых и бесталанных взрослых – пруд пруди. Почему? Не знаю. Еще одна загадка природы. Исчезновение промежуточного звена, этакого пилдаунского человека. А ведь именно это звено, судя по всему, самое важное. Наш же ребенок – поздний, такие – талантливы вдвойне. На это я и рассчитываю. Чтобы яблоко от яблони укатилось поскорей и подальше. Чтоб не тратило подобно мне время на пенсионные и больничные очереди, на сражения с мертвым компьютером, на выгадывание дешевого среди второсортного…

После рисунка мы идем гулять. То есть, так это почему-то именуется. На самом деле, главная цель прогулки – нацеплять на одежду побольше репейника, собрать в спичечный коробок с дюжину гусениц и жуков, обжечься крапивой, шлепнуться с дерева и героически нарвать кленовых семян-вертолетиков. Олежкин километраж при этом чуть ли не втрое превышает мой. По всем меркам я должен быть свежее и бодрее, но это не так, и к родному подъезду сын поспевает раньше меня. Ворвавшись в кабину лифта, привстает на цыпочки и жмет кнопку первого этажа. Выше он не достает, и мне приходится приподымать огольца. Со второй попытки он угадывает в девятый, и не беда, что мы живем на шестом. Энергии у нас еще хватает, и где-то в районе седьмого этажа Олежа объявляет пленникам коробка амнистию. Как обычно, я запаздываю с запретом. Юркие насекомые радостно разбегаются по кафелю и штукатурке.

– Что ты наделал!

 От греха подальше я хватаю чадо в охапку, подобно насекомому сбегаю по лестничному пролету, торопливо отпираю дверь в родную квартиру.

– Дыщ!..

Штаны летят в один угол, кофточка в другой. Это у сына всегда получается хорошо. Раздеваться я выучил его еще пару лет назад. Куда хуже дело обстоит со шнурками. Один Олежа с грехом пополам развязывает, второй затягивает надежным морским узлом. Я исторгаю вулканический выдох и усаживаюсь рядом. Ломая пальцы, цепляю спутанных нитяных червей, тяну в разные стороны. Попутно рассказываю притчу о Гордиевом узле. Сын слушает внимательно.

– У нас тоже ножик есть! – вспоминает он. – На кухне!

– Ножик не подойдет, нужен меч. Настоящий мужской, – я наконец-то развязываю шнурок, стягиваю с сына ботинок. – А ножами только женщины шнурки разрезают.

Олежа серьезно кивает.

– Воспитательница сказала, что настоящий мужчина должен еще дерево посадить…

– А разве мы не посадили? Вон, на подоконнике… Алоэ называется.

– Это мама сажала.

– Ну да. А мы помогали. Значит, как бы вместе.

– Да… А еще родить нужно. Сына.

– Ты разве не сын?

– Твой?

– Ну да. Ты – мой, а я – твой. Так что дело, считай, сделано.

– А дом?

– Что, дом?

– Пап! Надо ведь еще дом построить! – тревожится Олежа. – Воспитательница сказала…

– Она правильно сказала. И ты все верно понял. – Я веду сына в туалет мыть руки. – Но для дома нужны стройматериалы, понимаешь? У нас их нет.

– Давай сделаем!

– Стройматериалы не делают, их добывают. – Я мылю собственные руки и выдуваю пузырь размером с автомобильный руль.

– Здоровенный! – кричит сын и тоже строит ладошки оконцем, натужно дует. Его пузыри мелконькие, и он нервно суетится. Локотком роняет мыльницу, лезет за ней под ванну. Я вздрагиваю от очередного вопля:

– Паук, па-апа! Паук!

Точно экскаваторное плечо, я перегибаюсь в пояснице, бдительно заглядываю под ванну. Среди куцей паутины, действительно, притаился нахохлившийся серый комочек. Лапки паук поджал под себя, смотрит испуганно, не шевелится. То ли заболел, то ли маскируется под больного.

– Какой же это паук! Всего-навсего паучок.

– Он хороший?

– Вот такой! – я показываю большой палец. – Ловит мух и комаров, чтобы нас по ночам не кусали.

– А что он с ними делает?

– Как что? Проводит воспитательную работу и отпускает на улицу.

– Через окно?

– Да нет, через черный ход.

– Черный?

– Ага. То есть, тайный. Вот он и выводит насекомых через него.

– Хорошенький! – умиляется Олежа. – Умненький! Можно его погладить?

– Лучше не надо… – я вспоминаю, как недавно сын гладил ладонью мороженое. И тоже было море восторгов: «хорошенькое, холодненькое»… Кое-как мы доводим процедуру мытья до победного финала и бредем на кухню.

– Пап! Может, все-таки построим дом?

– Из чего? Из кубиков?

– Ну… Можно из газет, а можно из фээсбэ…

– Чего, чего? – смеюсь я. – Может, из дээспэ?

– Ну да! Я и говорю: дээсбэ, пээсмэ. Кехетэ, пээртэ… – Олежа увлекается слогосложением, забывая о главной теме.

– Ешь, рифмоплет! – я лихо вспарываю консервы с морской капустой, вываливаю в кастрюлю с картошкой, придвигаю сыну.

– Невкусно! – Олежа морщится.

– Зато полезно.

– Почему?

– Так жизнь устроена: невкусное – полезно, вкусное – вредно.

– Даже конфеты?

– И конфеты, и кириешки, и дорогие машины с большими квартирами.

– А у нас квартира какая? Маленькая?

– Почему маленькая, – большая. Вон сколько комнат: ванная, кухня, балкон, гостиная с прихожей.

– Много!

– Еще бы. Но лучше было бы побольше.

– Комнат сто!

– Ну, сто не сто, а десяток иметь бы не помешало.

– Так давай построим дом! Огромный! С садом… Нет, с двумя садами!

– Ага, и шестью огородами.

– Я правду, пап! – глаза сынишки разгораются. – Я даже придумал, как его сделать. Из картона, пап! Картон – это же стойма… Это стой-ма-ти-ти-ял? – слово дается Олеже с трудом.

– Строй, – разъясняю я по слогам, – ма-те-риал.

– Стой-ма-триял, – повторяет он. Я не возражаю. Сложные слова придуманы извергами. Специально для детей. Как и грамматические правила. Лично я давно бы все упростил: писал бы «солнце» без «л», «шиворот» – через «ы», а «завтра» через «ф». Мир от этого, скорее всего, не перевернулся бы, а жить стало бы несравнимо легче. Помню, как месяц назад я пробовал объяснить Олеже грамматику, и в итоге сын стал окать. Почти как Максим Горький. Пришлось объяснять, что пишем мы не так, как говорим. Что пьем за «фстречу», а пишем «встреча» и что «окно» в единственном числе произносится как «акно», хотя и происходит от очей. Он не понял. Я и сам, честно говоря, запутался. Думаем одно, говорим второе, пишем третье. Еще и делаем что-то там четвертое, – не жизнь, а сплошной гололед. И тема абсолютно не детская.

– Может, все-таки сделаем дом? – ноет сын. – Из картона.

– А где его взять?

– Купим. Пойдем в магазин и купим.

– Картон без ничего не продают.

– А с чем его продают?

– Ну… Обычно с какой-нибудь чепухой – вроде телевизоров, пылесосов, холодильников. Только нам ведь чепуха не нужна, верно?

– Мама говорила: наш холодильник уже не морозит.

– Зачем ему морозить, он охлаждает.

– Мама говорит: он старый.

– Какой же он старый! Ему чуть больше тридцати! Для человека – самый расцвет сил.

– А для холодильников?

– Наверное, тоже.

Олежа задумчиво ковыряет вилкой в кастрюле. Моя логика вызывает у него сомнения.

– Но ведь дом тоже нужен. – Тоскливо бормочет он. – А без картона нам никак.

Я тоже размышляю. Одна авиаторская пенсия и скромные заработки жены на троих – дело скучное. Только-только на хлебушек и квартиру. А цены все растут, и кризис набирает силу. Увы, наша мама – учительница, а учителя, по мнению государства, питаются исключительно детской любовью. Ну, или взятками при поступлении в школу. Искусство не самое сложное, но овладевать им Катя даже не пытается. Беда и счастье в одном флаконе. Однако и холодильник нам нужен, – старый по пять раз в год размораживаем, и значит, на что-то надо решаться…

– А мама наша в обморок не хлопнется? – осторожничаю я. – От такой покупки?

– Я полагаю, она обрадуется.

Он «полагает»! Слова-то какие! Я даже головой качаю.

– А если нет? Если неправильно ты полагаешь?

– Ну… Мы тогда чего-нибудь ей подстелим, подушку принесем, одеяло… – Олежа вилкой пытается почесать глаз, но я вовремя перехватываю его ручонку. Насаживаю на зубцы картофелину, подталкиваю к губам.

– Ешь!

Продолжая размышлять, поочередно тру нос, правый висок, ухо. Процедура помогает не слишком.

– Ехо хубу мохэм пинехти, – с полным ртом бубнит сын, – матрах гохтевой, пуфик с крехла…

– Ладно! – я, наконец, решаюсь. – Только действовать надо быстро. Пока мамы нет, сходим и купим.

– Ура!..

– Но с условием!

Олежа с готовностью кивает. Я растопыриваю пальцы и методично перечисляю: он должен съесть морскую капусту и невкусную поливитаминину, убрать с пола игрушки, смыть со щеки вчерашний росчерк от фломастера, надеть парадные брючки и поцеловать отца в щеку. Олежа согласен на все – даже на противный поцелуй.

В течение какого-то времени мы разбегаемся: я черкаюсь на бумаге, размышляя над грядущей прорехой в семейном бюджете, Олежа старательно выполняет условия договоренности. Через полчаса я окончательно понимаю, что финансовых трудностей в любом случае не избежать, а сын подбирает с пола последнюю игрушку. Правая щека его горит неестественным румянцем, чернила с фломастером добросовестно смыты.

– Пошли?

Я прячу листок с расчетами, выгребаю из тайничка последние деньги, помогаю сыну собраться.

Мы отправляемся в магазин.

За картоном.

***

Наше четырехколесное чудо, «двойка», примерно вдвое моложе холодильника, а потому мчит весело, с ветерком. Временами по-жеребячьи подпрыгивает, смешливо дрожит при торможении, на поворотах поскрипывает ржавыми косточками. Двести километров час в каком-нибудь «БМВ» – тоска и смертная скука, в нашей молодящейся «двоечке» даже скромные шестьдесят-семьдесят кэмэ становятся подвигом. Одним словом, мы не едем, – мы почти летим. Так, во всяком случае, кажется Олеже. Меня же больше радует отчетливый плеск бензина в баке. Судя по звукам, горючего на донышке, но гнутая стрелка прибора залипла на пяти литрах. Прибор несомненно врет, но я делаю вид, что он исправен. Идти обратно пешком абсолютно не хочется.

– Внимание! – я делаю сынишке свирепое лицо, и  он понятливо ныряет на пол, прикрывается пледом, чтобы не заметили гаишники. То есть сейчас это уже ГИБДД, но словечко корявое, как выбоины на дорогах, совершенно неблагозвучное. Может, реалиям оно и соответствует, но лично я голосую за поэтичность, и прежнее окатисто-плавное «ГАИ» нравится мне значительно больше. Как та же благозвучная милиция, как десять школьных лет, растянутых ныне до нелепых одиннадцати и двенадцати. Кроме того, во времена ГАИ не заставляли покупать детские кресла, а теперь требуют. И потому бедных деток возят в собачьих сумках и багажниках, прячут, словно зверьков за пазухой, маскируют телами взрослых. Да простят меня чиновники, но закон о креслах тоже придуман извергами. Верно, теми же, что реформируют армию и школу, что закрывают за нерентабельностью музеи и библиотеки. Ни я, ни Олежа этого не понимаем, однако платить штраф очень не хочется, и потому сын по партизански дышит пылью под пледом.

Горючего, по счастью, хватает, и стражи порядка лихую «двойку» не останавливают. Мы для них – добыча незавидная, что и дает нам возможность гордо припарковать наш «ВАЗик» между мрачноватой рыбиной «Мерседеса» и сахарно-неприступной «Маздой». Первым десантируется Олежа, следом выбираюсь я. Независимой поступью мы шествуем в магазин. Взгляд насупленного охранника перепрыгивает с меня на Олежку, и квадратная физиономия расплывается в улыбке. Вполне нормальная реакция на детей. У нормальных взрослых. За шкафоподобного охранника я молчаливо радуюсь.

А внутри нас уже приветствуют шеренги телевизоров, компьютеров и стиральных машин, приземистых принтеров, ксероксов и музыкальных центров. Агрегаты зазывно сияют хромом и сталью, подмигивают светодиодами. Но мы шагаем мимо всего этого великолепия – прямиком в правое крыло, где айсбергами белеют глыбы холодильников. Я невольно напрягаюсь. Все равно как «Титаник» перед скорым столкновением. Но крохотный буксир по имени «Олежа» упрямо тянет меня вперед. Внутренне поежившись, я начинаю выискивать глазами будущую погибель.

Выбрать «погибель» непросто. Внешне холодильники – как близнецы братья. Да и названия у всех одинаково кряжистые: «Атланты», «Норды», «Аристоны» и «Индезиты». Более скромно и чуть в стороне толпятся «Мински» и «Снежичи». Само собой, тут же тусуется наша всероссийская «Бирюса». Но мы с Олежей глядим не на названия. Картона нам требуется много, поэтому холодильник сынуля выбирает самый большой. Как раз на сумму, что кормила бы наше семейство в течение ближайшего квартала.

– Этого хватит на дом? – все же высказывает он сомнение.

– Смеешься? Этого хватило бы на год квартирной платы!

– Хорошо! – кивает он головенкой.

– Чего уж хорошего… – соглашаюсь я.

– Тогда грузим в машину?

– Не получится. Скорее уж машина войдет в такой холодильник. – Я чешу макушку. – Его нам доставят позднее. Может быть, даже завтра.

– А сегодня? – Олежа выпячивает губенки. – Сегодня-то мне где жить?

– Сегодня придется потерпеть. Бездомный на один день – это не самое страшное, – утешаю я. – Есть люди, что всю жизнь проводят без крыши над головой.

– Они что, не могут купить себе холодильник?

– Если бы только холодильник…

Тем не менее, с грузчиками, отвечающими за доставку, мне удается договориться. Заодно мы покупаем сухой клей для будущих работ, пару батареек, моток провода и выключатель с лампочками. Современный дом – это прежде всего электрификация, а Олеже хочется современности. Да и мне отступать поздно. Как в пословице: связал корзину, – собирай грибы. Или что-то там вроде этого…

***

– Раньше я домики не умел строить. Ну… Когда был еще маленьким, – рассказывает Олежа, – вот таким… – он показывает двумя пальцами нечто похожее на помидор.

– Каким, каким? – хмыкаю я.

– Ну, таким, – он увеличивает размеры вдвое. – А ты разве не помнишь?

– Конечно, нет. Это давно было.

– А я помню, – хвастается Олежа. – Я тогда памперсы вместо брюк носил, глупости разные делал. Теперь-то я большой, правда?

– Ага, метр в кепке.

– Что?

– В смысле, значит, сто сантиметров.

– А сто – это много?

– Еще бы! Мне вот ста лет еще нет, а ты уже сто сантиметров вымахал.

– Это да! – Олежа вскакивает с ковра, потешно пританцовывает, крючит руки, показывая несуществующие бицепсы. – Я крутой!

– Лучше включи паяльник, крутой. Скоро картон привезут.

Мы включаем паяльник, терпеливо ждем. То есть, я жду, а Олежа крутится поблизости юрким мышонком, то и дело норовит проверить паяльник пальцем. Я пресекаю попытки, но, в конце концов, опаздываю, и Олежа обжигается.

– Ого! Бо-ольно! – он смотрит на палец и тут же любопытствует: – Если больно, будет болячка?

– Будет волдырь, – я натужно припоминаю, чем мажут ожоги. Вроде сначала надо в холод, потом маслицем… Или наоборот?

Суем руку под холодную воду, Олежа героически шипит. Потом смазываем бальзамом.

– Вот теперь порядок.

– А волдырь будет? – беспокоится Олежа.

– Обязательно, – успокаиваю я. – Здоровенный!

– Это хорошо?

– Как тебе сказать… Трудно будет ковырять в носу. Палец-то указательный.

– А-а… – Олеже становится себя жалко. – Как же быть?

– Терпеть.

– Я не умру?

– Ерунда, – утешаю я его. – От этого не умирают. А если научишься пользоваться носовым платком, будет совсем здорово.

– Фу-у!..

– А как ты хотел! Жизнь – не пломбир. Иногда приходится и терпеть – платками пользоваться, на работу ходить.

– Я ходил! Когда был маленьким…

– Когда ты был маленьким, – перебиваю я, – вот таким, – мои пальцы изображают средних размеров картофелину, – мы еще только-только тебя купили…

– В хозтоварах?

– Нет, в гастрономе, в овощном отделе. Ты сидел на полке между свеклой и луковицей. Тебя, видать, тоже посчитали каким-нибудь сельхозпродуктом, а мы взяли и купили.

– Хотели съесть?

– Ну да, мы же думали: ты – овощ, а принесли домой, развернули…

– И дыщ! – оказался ребеночек!

– Ну, да. Такой, понимаешь, фрукт.

Олежа довольно смеется.

– Вы, наверное, удивились?

– Конечно! Даже обрадовались. Вместо какого-то там ананаса – настоящий человечек! Ножками сучит, струйки пускает…

– А ананас – это овощ?

– Ммм… Не совсем. Но вроде бы рвут с кустов и едят.

– Я еще не ел!

– Не отвлекайся, я тебе о другом рассказываю… Так вот, когда ты был маленьким, тебя посадили однажды у газовой плиты и зажгли огонь. Тебе так понравились язычки пламени, что ты взял и сунул туда руку. Как этот… Сцевола, что ли. То ли Гай, то ли Квинт… В общем, был такой древний римлянин…

– Я знаю римляни-ни… ни-ни-нов, – с трудом проговаривает Олежа. – Они из мультика.

– Ага. В общем, ты сунул руку, а я стрелой к тебе с того конца кухни. Хоп! И руку твою из огня. Но ты секунды две успел подержать. И главное – ни звука не проронил.

– Как римлин.

– Точно. Гай Муций или Квинт… Только потом уже заплакал. До сих пор не знаю – то ли от боли, то ли это я тебя напугал.

– Наверное, ты напугал, – Олежа задумчиво рассматривает покрасневший палец. – Ты же знаешь, я не боюсь боли. Прямо совсем.

– Это странно, потому что я, например, боюсь.

– А я нет.

– А я да.

– В этом и разница между мужчинами и женщинами! – нравоучительно объясняет Олежа. Интонации явно мои, но как и что именно он спопугайничал, не могу сходу сообразить.

– Причем тут разница? – пытаюсь я уточнить.

– Но ты же говорил, что маме покупаем маленький клей, нам – большой.

– Ну и что?

– Мама – женщина! – втолковывает Олежа. – Значит, приклеит пальчик к стулу, например, и заплачет. – Олежа громко хнычет, чтобы мне было понятнее. – А если мужчины себя приклеют…

– Приклеят.

– Приклея-ят… Если мужчины себя приклеят, то будут сидеть молча. Мы с тобой, то есть.

– Ты хочешь сказать: будем сидеть и молчать приклеенными?

– Ну да. А она – сидеть и плакать. Поэтому ей клей и маленький.

– Справедливо. – Я разматываю провод, и мысленно сравниваю его со словесной вязью Олежкиных изречений. Все путано и безграмотно, но отчего-то понятно. Хотя, возможно, понятно только мне. Любой другой послушает и тихонечко сойдет с ума. Или выживет из ума. Или выйдет, – уже не знаю, что более правильно.

Несмотря на активную помощь Олежи, я все-таки выстраиваю простенькую цепь: батарея, кнопка, лампочка. Схема несложная, но я волнуюсь. Все равно как перед испытанием нового самолета.

– Внимание, включаем!

– Первый попроб! – вопит Олежа.

«Попроб» проходит блестяще. Кнопка отчетливо щелкает, лампочка загорается.

Олежа восторженно орет и энергично жмет кнопку, проверяя электрификацию будущего дома.

– Теперь я буду писать книги! – кричит он.

– Здорово, – я ничуть не удивляюсь его логике. – Свет и книги – это где-то и впрямь рядышком.

– Вы с мамой заснете, а я дыщ в дом, свет включу – и сразу писать.

– Да уж, со светом писать сподручнее. И писать, и писать. Главное – ударение не перепутай.

– Что?

– Да так, пошутил неудачно. Продолжай.

– Ну… И буду потом ходить такой…

– Крутой?

– Ага, с ручкой и книгой. И все будут знать, что я писатель.

– Это тебе раньше надо было родиться. Лет эдак на сто.

– На сто? – Олежа замирает. Число «сто» для него уже не чужое.

– Ага. Теперь писателей никто не знает. А сто лет назад их уважали, на руках носили.

– Это тяжело – когда на руках?

– Кому как. Тем, кого носят, обычно нетяжело. Лишь бы не уронили.

– А бывает, что роняют?

– Еще как! И роняют, и пинают, и денег не платят. Раньше вот Горький на свои гонорары целую партию кормил.

– Партия – это семья?

– Ну… Практически да, только ртов побольше. И все равно гонораров хватало. А тот же Куприн после публикации трех рассказов сумел оплатить все свои долги.

– У нас тоже долги есть?

– Наверное, будут. После сегодняшней покупки…

В прихожей пчелой гудит домофон. Я спешу к трубке, Олежа семенит следом.

– Картон привезли! – почему-то шепотом говорит он. – Для домика!

Я выслушиваю сообщение и открываю дверь. Олежа прав: привезли долгожданный картон.

***

Холодильник выгружен, пенопласт выброшен. Подобно двум воинам исполинам мы стоим перед пустой картонной коробкой.

– Ну что, начинаем строить?

Я качаю головой.

– Начинаем чертить. Черными чернилами чертеж и все такое…

– Почему чернилами?

– Потому что без чертежа ни одно важное дело в жизни не делается.

– Да-а?

– Парварда… Держи, – я протягиваю сыну листок. – Здесь чертишь ты, здесь – я. Потом сравним, проанализируем и вперед.

Времени на черчение у нас уходит немного – минуты две или три, но и за этот крошечный интервал Олежа успевает устать.

– Пап, ну скоро ты там? Я уже закрасить успел.

– Сейчас, еще секунду…

Наконец, чертежи готовы. У меня это одноэтажный, смахивающий на кирпич барак с флагом и электрической проводкой, у Олежи – многоярусный дворец с фонтаном и башнями, с садом из персиковых деревьев, двумя пушками и крокодилом Геной у крыльца. Мой чертеж не подписан, а у Олежи под дворцом замысловатая строчка из пузатых букв: «КАНСРУКЦЯ».

Мы говорим «цэ», Олежа – «ци», и буковка «а» вместо «о» тоже вполне объяснима, так что правописанием сына я в целом доволен. А вот он, глядя на мою схему, проявляет недоумение.

– Что-то не похоже на мое.

– Это нормально. Плюрализм мнений, тендер. Зато теперь мы точно знаем, чего хотим.

– И чего мы хотим?

– Строить конструкцию.

– Я так и написал! Вот тут.

– Я видел.

– Теперь можно строить?

– Ага.

– Точно по чертежам?

– Конечно!

Чертежи мы крепим скотчем на стене и, засучив рукава, принимаемся за коробку. Картон хрустит и сминается, я кромсаю его перочинным ножом, как заправский хирург пациента. Вырезаю пол и выкраиваю стену. Нитками пришиваю боковины. Олежа фиксирует мою работу полосками приклеиваемой бумаги. Выходит что-то грузное и больное – покрытое швами и белыми, напоминающими пластырь наклейками. Но прочность сооружение мало-помалу приобретает. С появлением одной стенки конструкция еще неустойчиво покачивается, но вторая стена и внутренняя угловая полка придает дому недостающую стойкость. Олежа тут же забирается на крышу и танцует некое подобие ламбады. Я с ужасом смотрю на прогибающийся картон, но конструкция выдерживает.

– У меня свой дом! Свой крутой до-до-дом! – поет Олежа. У него интонации завзятого рэппера, но тут уж я бессилен. Регресс, как и прогресс, неотвратим, а что есть первое и что второе, не объяснит ни один философ. Как хрестоматийную курицу с яйцом.

– Еще сделаем люк и пришпандорим перископ. – Предлагаю я. – Но сначала с освещением надо закончить.

– Круто! – поет-вопит Олежа и руками то ли боксирует, то ли вторит своим воплям. Между тем, снова зуммерит домофон.

– Еще один холодильник? – удивляется Олежа.

– Мама. – Объясняю я. – Сейчас увидит и хлопнется в обморок.

– Подушку! – вопит Олежа. – Быстрее!..

***

– Та-а-ак…

Словцо – многозвучное, многозначное. Как паровозный гудок.

– Но он ведь все равно хорошенький! – Олежа дипломатично гладит холодильник. Все равно как пингвин белого медведя.

– Угу, – поддакиваю я.

– Его зовут Аристон Иваныч. Так папа сказал.

Супруга Катя шумно вздыхает. Она стоит в дверях кухоньки и смотрит на нашу покупку. Снизу вверх и сверху вниз. Иначе и невозможно, поскольку агрегат напоминает блок, утащенный из снежного городка. Ощущение, что полкухни куда-то исчезло.

– Класс энергопотребления «А», абсолютно бесшумный, – бормочу я, и в эту секунду что-то предательски начинает урчать в животе у «Аристона Иваныча». Это тем более странно, что переваривать ему особенно нечего. Из всех прежних запасов мы переложили в него только пакет с пельменями и последнюю банку морской капусты. Для такого гиганта – форменный пустяк. Все равно как котлетка для тигра.

– Ты же давно хотела новый холодильник! – Олежа умело гнет свою линию и жмет на нужные клавиши. Ласковая ручонка продолжает оглаживать бок холодильника. – Смотри, какой он беленький, чистенький! Мы на него магнитиков навешаем. Продавцы сказали: сто лет будет работать.

– Они много чего говорят!

– Да, но класс энергопотребления… – опрометчиво начинаю я, однако Олежа снова меня перебивает:

– Мам! На него уже и муха садилась. Противная! Я как закричал: «Эй, муха! Как ты не смеешь трогать папины чужие вещи!» И папа ее газетой – дыщ! И я – дыщ! А потом мы тряпкой все отмыли. Смотри, даже пятна не осталось.

Про пятно и муху это очень к месту. Похоже, Олежа дипломат не лучше меня. Катя грозно шагает к холодильнику, осматривает агрегат справа и слева, привстает на цыпочки.

– А почему он такой высокий?

Голос у нее полувозмущенный и полувосторженный. Я подмигиваю Олеже. Кажется, лед тронулся.

– Наверное, хорошо кормили на заводе, – пробую шутить я. – Вот и вырос.

– И я таким вырасту! – объявляет Олежа.

– Если будешь есть кашу и суп, – говорит Катя.

– А еще чистить зубы и делать зарядку, – облегченно добавляю я. Первая колдобина – позади, мы снова в одной упряжке.

– Папа говорит, в такой холодильник можно двадцать таких, как я насовать! – хвастается Олежа.

Конечно, приятно, когда тебя цитируют, но Катя слишком ошарашена и Олежу не слышит.

– Ну, а старый куда денем?

– Продадим, сдадим в металлолом, подарим, – перечисляю я варианты. – Это не проблема.

– Не проблема! – вторит Олежа. – Если что, унесем в детский садик. Нам как раз детали для космического корабля нужны…

– В общем, ты это… Осваивайся. А мы пойдем, – говорю я.

– Осваивайся! – Олежа хватает меня за руку, и мы спешим в гостиную.

– И не упала даже! – радуется по дороге Олежа.

– Что?

– В обморок, – напоминает сын. – Я подушку принес, а она не упала. Ты обещал: упадет.

– Ну… Она еще твоего дома не видела, – я со вздохом усаживаюсь возле громады картонного короба. Если холодильник занял полкухни, то коробка оккупирует добрых полкомнаты. Так что опасения не столь уж беспочвенны. Можно увидеть Париж и умереть, а можно и хлопнуться в обморок от вида обыкновенной коробки. Тем более что это уже не коробка, а почти дом. С дверью, окном и Олежкиным рисунком на боку. Хитрый сын знал, что рисовать. Акварельное граффити изображает нашу дружную семью – маму, естественно, в центре – в кудельках волос и пышном платье, а рядом нас – скромных тружеников и архитекторов. Все трое счастливы и довольны. Причину довольства угадать несложно: у нас, наконец-то, появился дом. Из самого настоящего картона. С окном, дверью и включающейся внутри лампочкой.

Пока мама осваивает новую технику на кухне, мы успеваем вырезать второе окно и втиснуть под домик старенький гостевой матрас. Вооружившись фломастерами, Олежа рисует на доме кота с крокодилом, длинную машину о восьми колесах, огромными буквами выводит над входной дверью слово «ПАЛИЦЕЯ». «Я» развернуто вправо, но смысл понятен, и сынуля довольно чешет тем же фломастером у себе в макушке.

– Теперь сюда никто не войдет, – поясняет он. – Прочтут, что полиция, и побоятся.

– А если безграмотные?

– Ну… Тогда я нарисую череп с крестиком. Как у пиратов. А еще в окна поставлю пулеметы, а внутри… Внутри поставлю пять… Нет, девяносто восемьдесят шесть капканов. И напрыскаю баллоном от тараканов! – глаза у Олежи разгораются. Я гляжу на него и начинаю что-то понимать. О войнах, революциях и прочих человеческих катаклизмах. Начинаю осознавать, как просто из гостеприимных хозяев выходят воины и охотники.

Наша мама что-то задерживается, и я иду проведать ее на кухню. Как бы чего с нашей домохозяйкой не приключилось. Все-таки обмороки – штука коварная. Срабатывают в самый последний момент, все равно как отечественные пьезозажигалки. И плевать им, что газа уже полкомнаты, что желание вскипятить чай и согреть суп давным-давно миновало…

По счастью, опасения напрасны. Мама Катя стоит у холодильника и новенькой тряпочкой наводит на агрегате свадебный глянец. Меня она не видит, и я замечаю на лице супруги любовное умиление. Аристон Иваныч ей явно приглянулся, и на цыпочках я возвращаюсь в гостиную.

Ну, вот – тишина и покой. Можно немного расслабиться. Никто не верещит и не бросает в меня кубиком. Кажется, сегодня один из тех редких дней, когда в квартире наступает идиллия. На то есть причины: у Олежи – свой дом, у жены – свой холодильник, а у меня… – у меня спокойные часы бездумья, когда снова можно сидеть за компьютером, штурмовать крепости и безнаказанно затевать войны. Клавиатура, конечно, не штурвал самолета, но, как говорится, за неимением лучшего и сухарь сладок.

Я иду к компьютеру, но на полпути сворачиваю к дому. Картонная дверь прикрыта, и мой полусогнутый палец деликатно стучит по выведенному черным фломастером черепу с костями.

– Да, да? – откликается добродушный хозяин.

– К вам гость. Продрогший и уставший. Пустите переночевать?

– Ну конечно! – вопит Олежа и ногой распахивает дверь. – Ведь у меня же свой дом. Огромный! Так что ты весь пролезай! Полностью!

Я пролезаю. Весь и полностью. Олежа прав: к моему удивлению, мы легко размещаемся на матрасе. А спустя пяток минут к нам стучится уже мама Катя. Медицинская помощь ей не нужна, и чудо чудное происходит повторно: картонный дом без хлопот заглатывает третьего гостя.

– Станем теперь здесь жить! – мечтает Олежа. – А в квартиру будем выходить иногда. Погулять или покушать чего-нибудь. Тут ведь и лампочка горит, можно книжки читать, а если душно, – в люк подышим.

– А зубы чистить?

– Зубы придется не чистить, – притворно вздыхает Олежа. – И рук пока не будем мыть. Крана-то нет.

– Плохо без крана!

– Ничего, пап, потерпим. Главное, что есть дом. Настоящий!..

Сын поглаживает ладонью картонные стены и продолжает что-то бубнить – наш маленький, не иссякающий фонтанчик. Из тех сладких и незабываемых, из которых мы пили когда-то на школьных переменках. И сейчас мы тоже не слушаем, – пьем. Точно живительный сок и целебный витамин. У нашего сына счастье, и у нас хватает ума не мешать ему этим счастьем делиться.

Вернуться к БРАТЬЯМ

Вернуться В ДОМАШНЮЮ БИБЛИОТЕКУ

И СТРОИЛСЯ ДОМ…


Нас трое.
Два лодыря и один работяга.
Сразу уточняю: работяга не я, – мой сын. Четырехлетний Олежа. Сам я – летчик без крыльев, преждевременный пенсионер. Поэтому сижу теперь за компьютером и изо дня в день, из недели в неделю осваиваю грохочущие стратегии. На прошлой неделе это была «Dune-2000», теперь – четвертая версия «Цивилизации». Вместо «спайса» добываю золото, вместо гигантских червей уничтожаю вражеских юнитов. Поначалу пробовал летать на симуляторах, даже крутым джойстиком обзавелся, но бросил. Как ни крути, а компьютер не самолет, и экран никогда не заменит неба. Так что маюсь стратегиями, сцепив зубы. Привыкаю к нелепице, именуемой прогрессом.
Жена Катя тоже не теряет даром времени – в паузах между проверками тетрадей присаживается с сотовым на диван – роняет кирпичи «Тетриса», мучит неутомимого «Удава». И только Олежа старательно трудится: подобно сказочному джину строит и разрушает дворцы из кубиков, с пластмассовой двустволкой охотится на мебельных жуков, из бумаги вырезает часы, ложки и другую полезную утварь. А еще он рисует деньги с портретами зверей, готовит из толченого мела лекарства, сшивает книги из газетных листов и бдительно следит за перемещением стрелок на больших часах. Римских цифр он не знает, но местоположение определяет довольно точно.
– Время уже «хэ», а мы не кушали! – истошно кричит он. – Я же вспомнил: я кушать хочу! – И тут же растерянно добавляет: – Сейчас обкакаюсь…
– На горшок! – хором вопим мы, но от экранов не отрываемся. Коварный вождь Бисмарк в компьютерной игре без предупреждения обрушивает танковую лавину на мои города, а Катин удав настолько разросся, что отвлечься даже на секунду супруга не в состоянии.
Олежа поочередно глядит на нас и, не дожидаясь помощи, спускает штаны и семенит к горшку. Катин удав благополучно избегает столкновения со стеной, а я вовремя успеваю перебросить на правый фланг отряд кавалерии с пушками. Танки Бисмарка встречают яростное сопротивление, вспыхивают один за другим, но продолжают ползти дальше. Игра явно подличает, не соблюдая своих же правил. Моя артиллерия тает на глазах, король в отчаянии грызет ногти.
– Покакал! – радостно извещает Олежа. Я вздрагиваю и нажимаю не ту клавишу, и еще один конник бодро скачет прямо под гусеницы. Голос у сына зычный, с таким голосом запросто можно командовать полками. Даже в четыре с небольшим года. Стоит добавить, что слышимость в нашей панельной пятиэтажке превосходная, – сосредоточившись, можно уловить, как пукает за стеной трехклассник Витька, а уж нашему горлопану, без сомнения, внимает весь дом.  
– Эй! Кто со мной-то пойдет? – негодующе вопрошает Олежа.
– Папа пойдет! – быстро говорит Катя.
– Мама! – парирую я.
– Я в прошлый раз ходила.
– Ну, мама! – голосит Олежа и решительно встает. Глядя вниз, озаряется улыбкой. – Большая, хорошенькая!
Если «хорошенькая», значит, ароматы грядут соответствующие. Я проявляю героизм и срываюсь с места. На бегу одной рукой подхватываю горшок, другой – сына. Воду, конечно, снова отключили – на этот раз холодную. Но навыки имеются, и с попой сына, как и с горшком, я управляюсь в два счета. Нельзя терять ни минуты, орды Бисмарка уже под Москвой. Один решительный бросок, и игре конец…
– Ах! – вскрикивает в комнате супруга. Ее удав с размаху бьется о стену и рассыпается в щебечущий прах. Возвращаясь к компьютеру, я поскальзываюсь на луже, стукаюсь коленом и роняю горшок. Позади довольно хохочет Олежа. С юмором у него, к сожалению, все в порядке.

***        

Сын рисует на листе ватмана. Ватман, конечно, стянул у меня, но это уж я сам виноват, проморгал. Опять же любопытно. Чего ради четырехлетние отроки совершают подобные правонарушения. Взрослые, скажем, воруют цветы для любимых, угоняют машины, многие даже во власть лезут – чтобы воровать и потрафлять своим половинкам. Иными причинами такой самоотверженности не объяснить. Но это все комплексы зрелых, и, сидя за компьютером, я искоса поглядываю в сторону сына. Он же любуется собственным художеством и искренне умиляется:
– Вон какая красивенькая получилась! Мамочка моя! – и тут же целует лист. Это уже слишком! Я ревниво поднимаюсь, быстро подхожу к сыну, заглядываю через плечо. Мама на рисунке похожа на пухлый пылесос. Глаза – как кнопки, улыбка напоминает дверную ручку, волосы – точно лапки у паука. Лицо, руки и тельце раскрашены во все цвета радуги, но я помалкиваю. Пикассо там или нет, но право на модернистские измышления имеют все живущие на планете.
– Тебе нравится, пап? Скажи же, мама у нас красивенькая?
«Жи же, жи же», – отвечаю я мысленно, но сказать «нет», значит, выдать полную несостоятельность в сфере живописи. И потому я серьезно киваю:
– Очень даже красивенькая! Фартука только не хватает. В клеточку.
– Так это она после кухни уже. На диванчике отдыхает.
– А где диванчик?
– Потом дорисую… – Олежа опять склоняется над рисунком, с чувством целует бумажный образ. Я снова ощущаю укол зависти. Мне, небось, диванчиков не станут рисовать. Стоять заставят. С какой-нибудь саблей или тяжеленной алебардой.
Но я не обижаюсь. Наоборот! Олежа любуется рисунком, а я – Олежей. Его вдохновенным профилем, высунутым кончиком языка, пупастым голым животом.
Некрасивых детей не бывает. Бездарных – тоже. А вот страшноватых и бесталанных взрослых – пруд пруди. Почему? Не знаю. Еще одна загадка природы. Исчезновение промежуточного звена, этакого пилдаунского человека. А ведь именно это звено, судя по всему, самое важное. Наш же ребенок – поздний, такие – талантливы вдвойне. На это я и рассчитываю. Чтобы яблоко от яблони укатилось поскорей и подальше. Чтоб не тратило подобно мне время на пенсионные и больничные очереди, на сражения с мертвым компьютером, на выгадывание дешевого среди второсортного…
После рисунка мы идем гулять. То есть, так это почему-то именуется. На самом деле, главная цель прогулки – нацеплять на одежду побольше репейника, собрать в спичечный коробок с дюжину гусениц и жуков, обжечься крапивой, шлепнуться с дерева и героически нарвать кленовых семян-вертолетиков. Олежкин километраж при этом чуть ли не втрое превышает мой. По всем меркам я должен быть свежее и бодрее, но это не так, и к родному подъезду сын поспевает раньше меня. Ворвавшись в кабину лифта, привстает на цыпочки и жмет кнопку первого этажа. Выше он не достает, и мне приходится приподымать огольца. Со второй попытки он угадывает в девятый, и не беда, что мы живем на шестом. Энергии у нас еще хватает, и где-то в районе седьмого этажа Олежа объявляет пленникам коробка амнистию. Как обычно, я запаздываю с запретом. Юркие насекомые радостно разбегаются по кафелю и штукатурке.
– Что ты наделал!
 От греха подальше я хватаю чадо в охапку, подобно насекомому сбегаю по лестничному пролету, торопливо отпираю дверь в родную квартиру.
– Дыщ!..
Штаны летят в один угол, кофточка в другой. Это у сына всегда получается хорошо. Раздеваться я выучил его еще пару лет назад. Куда хуже дело обстоит со шнурками. Один Олежа с грехом пополам развязывает, второй затягивает надежным морским узлом. Я исторгаю вулканический выдох и усаживаюсь рядом. Ломая пальцы, цепляю спутанных нитяных червей, тяну в разные стороны. Попутно рассказываю притчу о Гордиевом узле. Сын слушает внимательно.
– У нас тоже ножик есть! – вспоминает он. – На кухне!
– Ножик не подойдет, нужен меч. Настоящий мужской, – я наконец-то развязываю шнурок, стягиваю с сына ботинок. – А ножами только женщины шнурки разрезают.
Олежа серьезно кивает.
– Воспитательница сказала, что настоящий мужчина должен еще дерево посадить…
– А разве мы не посадили? Вон, на подоконнике… Алоэ называется.
– Это мама сажала.
– Ну да. А мы помогали. Значит, как бы вместе.
– Да… А еще родить нужно. Сына.
– Ты разве не сын?
– Твой?
– Ну да. Ты – мой, а я – твой. Так что дело, считай, сделано.
– А дом?
– Что, дом?
– Пап! Надо ведь еще дом построить! – тревожится Олежа. – Воспитательница сказала…
– Она правильно сказала. И ты все верно понял. – Я веду сына в туалет мыть руки. – Но для дома нужны стройматериалы, понимаешь? У нас их нет.
– Давай сделаем!
– Стройматериалы не делают, их добывают. – Я мылю собственные руки и выдуваю пузырь размером с автомобильный руль.
– Здоровенный! – кричит сын и тоже строит ладошки оконцем, натужно дует. Его пузыри мелконькие, и он нервно суетится. Локотком роняет мыльницу, лезет за ней под ванну. Я вздрагиваю от очередного вопля:
– Паук, па-апа! Паук!
Точно экскаваторное плечо, я перегибаюсь в пояснице, бдительно заглядываю под ванну. Среди куцей паутины, действительно, притаился нахохлившийся серый комочек. Лапки паук поджал под себя, смотрит испуганно, не шевелится. То ли заболел, то ли маскируется под больного.
– Какой же это паук! Всего-навсего паучок.
– Он хороший?
– Вот такой! – я показываю большой палец. – Ловит мух и комаров, чтобы нас по ночам не кусали.
– А что он с ними делает?
– Как что? Проводит воспитательную работу и отпускает на улицу.
– Через окно?
– Да нет, через черный ход.
– Черный?
– Ага. То есть, тайный. Вот он и выводит насекомых через него.
– Хорошенький! – умиляется Олежа. – Умненький! Можно его погладить?
– Лучше не надо… – я вспоминаю, как недавно сын гладил ладонью мороженое. И тоже было море восторгов: «хорошенькое, холодненькое»… Кое-как мы доводим процедуру мытья до победного финала и бредем на кухню.
– Пап! Может, все-таки построим дом?
– Из чего? Из кубиков?
– Ну… Можно из газет, а можно из фээсбэ…
– Чего, чего? – смеюсь я. – Может, из дээспэ?
– Ну да! Я и говорю: дээсбэ, пээсмэ. Кехетэ, пээртэ… – Олежа увлекается слогосложением, забывая о главной теме.
– Ешь, рифмоплет! – я лихо вспарываю консервы с морской капустой, вываливаю в кастрюлю с картошкой, придвигаю сыну.
– Невкусно! – Олежа морщится.
– Зато полезно.
– Почему?
– Так жизнь устроена: невкусное – полезно, вкусное – вредно.
– Даже конфеты?
– И конфеты, и кириешки, и дорогие машины с большими квартирами.
– А у нас квартира какая? Маленькая?
– Почему маленькая, – большая. Вон сколько комнат: ванная, кухня, балкон, гостиная с прихожей.
– Много!
– Еще бы. Но лучше было бы побольше.
– Комнат сто!
– Ну, сто не сто, а десяток иметь бы не помешало.
– Так давай построим дом! Огромный! С садом… Нет, с двумя садами!
– Ага, и шестью огородами.
– Я правду, пап! – глаза сынишки разгораются. – Я даже придумал, как его сделать. Из картона, пап! Картон – это же стойма… Это стой-ма-ти-ти-ял? – слово дается Олеже с трудом.
– Строй, – разъясняю я по слогам, – ма-те-риал.
– Стой-ма-триял, – повторяет он. Я не возражаю. Сложные слова придуманы извергами. Специально для детей. Как и грамматические правила. Лично я давно бы все упростил: писал бы «солнце» без «л», «шиворот» – через «ы», а «завтра» через «ф». Мир от этого, скорее всего, не перевернулся бы, а жить стало бы несравнимо легче. Помню, как месяц назад я пробовал объяснить Олеже грамматику, и в итоге сын стал окать. Почти как Максим Горький. Пришлось объяснять, что пишем мы не так, как говорим. Что пьем за «фстречу», а пишем «встреча» и что «окно» в единственном числе произносится как «акно», хотя и происходит от очей. Он не понял. Я и сам, честно говоря, запутался. Думаем одно, говорим второе, пишем третье. Еще и делаем что-то там четвертое, – не жизнь, а сплошной гололед. И тема абсолютно не детская.
– Может, все-таки сделаем дом? – ноет сын. – Из картона.
– А где его взять?
– Купим. Пойдем в магазин и купим.
– Картон без ничего не продают.
– А с чем его продают?
– Ну… Обычно с какой-нибудь чепухой – вроде телевизоров, пылесосов, холодильников. Только нам ведь чепуха не нужна, верно?
– Мама говорила: наш холодильник уже не морозит.
– Зачем ему морозить, он охлаждает.
– Мама говорит: он старый.
– Какой же он старый! Ему чуть больше тридцати! Для человека – самый расцвет сил.
– А для холодильников?
– Наверное, тоже.
Олежа задумчиво ковыряет вилкой в кастрюле. Моя логика вызывает у него сомнения.
– Но ведь дом тоже нужен. – Тоскливо бормочет он. – А без картона нам никак.
Я тоже размышляю. Одна авиаторская пенсия и скромные заработки жены на троих – дело скучное. Только-только на хлебушек и квартиру. А цены все растут, и кризис набирает силу. Увы, наша мама – учительница, а учителя, по мнению государства, питаются исключительно детской любовью. Ну, или взятками при поступлении в школу. Искусство не самое сложное, но овладевать им Катя даже не пытается. Беда и счастье в одном флаконе. Однако и холодильник нам нужен, – старый по пять раз в год размораживаем, и значит, на что-то надо решаться…
– А мама наша в обморок не хлопнется? – осторожничаю я. – От такой покупки?
– Я полагаю, она обрадуется.
Он «полагает»! Слова-то какие! Я даже головой качаю.
– А если нет? Если неправильно ты полагаешь?
– Ну… Мы тогда чего-нибудь ей подстелим, подушку принесем, одеяло… – Олежа вилкой пытается почесать глаз, но я вовремя перехватываю его ручонку. Насаживаю на зубцы картофелину, подталкиваю к губам.
– Ешь!
Продолжая размышлять, поочередно тру нос, правый висок, ухо. Процедура помогает не слишком.
– Ехо хубу мохэм пинехти, – с полным ртом бубнит сын, – матрах гохтевой, пуфик с крехла…
– Ладно! – я, наконец, решаюсь. – Только действовать надо быстро. Пока мамы нет, сходим и купим.
– Ура!..
– Но с условием!
Олежа с готовностью кивает. Я растопыриваю пальцы и методично перечисляю: он должен съесть морскую капусту и невкусную поливитаминину, убрать с пола игрушки, смыть со щеки вчерашний росчерк от фломастера, надеть парадные брючки и поцеловать отца в щеку. Олежа согласен на все – даже на противный поцелуй.
В течение какого-то времени мы разбегаемся: я черкаюсь на бумаге, размышляя над грядущей прорехой в семейном бюджете, Олежа старательно выполняет условия договоренности. Через полчаса я окончательно понимаю, что финансовых трудностей в любом случае не избежать, а сын подбирает с пола последнюю игрушку. Правая щека его горит неестественным румянцем, чернила с фломастером добросовестно смыты.
– Пошли?
Я прячу листок с расчетами, выгребаю из тайничка последние деньги, помогаю сыну собраться.
Мы отправляемся в магазин.
За картоном.

***

Наше четырехколесное чудо, «двойка», примерно вдвое моложе холодильника, а потому мчит весело, с ветерком. Временами по-жеребячьи подпрыгивает, смешливо дрожит при торможении, на поворотах поскрипывает ржавыми косточками. Двести километров час в каком-нибудь «БМВ» – тоска и смертная скука, в нашей молодящейся «двоечке» даже скромные шестьдесят-семьдесят кэмэ становятся подвигом. Одним словом, мы не едем, – мы почти летим. Так, во всяком случае, кажется Олеже. Меня же больше радует отчетливый плеск бензина в баке. Судя по звукам, горючего на донышке, но гнутая стрелка прибора залипла на пяти литрах. Прибор несомненно врет, но я делаю вид, что он исправен. Идти обратно пешком абсолютно не хочется.
– Внимание! – я делаю сынишке свирепое лицо, и  он понятливо ныряет на пол, прикрывается пледом, чтобы не заметили гаишники. То есть сейчас это уже ГИБДД, но словечко корявое, как выбоины на дорогах, совершенно неблагозвучное. Может, реалиям оно и соответствует, но лично я голосую за поэтичность, и прежнее окатисто-плавное «ГАИ» нравится мне значительно больше. Как та же благозвучная милиция, как десять школьных лет, растянутых ныне до нелепых одиннадцати и двенадцати. Кроме того, во времена ГАИ не заставляли покупать детские кресла, а теперь требуют. И потому бедных деток возят в собачьих сумках и багажниках, прячут, словно зверьков за пазухой, маскируют телами взрослых. Да простят меня чиновники, но закон о креслах тоже придуман извергами. Верно, теми же, что реформируют армию и школу, что закрывают за нерентабельностью музеи и библиотеки. Ни я, ни Олежа этого не понимаем, однако платить штраф очень не хочется, и потому сын по партизански дышит пылью под пледом.
Горючего, по счастью, хватает, и стражи порядка лихую «двойку» не останавливают. Мы для них – добыча незавидная, что и дает нам возможность гордо припарковать наш «ВАЗик» между мрачноватой рыбиной «Мерседеса» и сахарно-неприступной «Маздой». Первым десантируется Олежа, следом выбираюсь я. Независимой поступью мы шествуем в магазин. Взгляд насупленного охранника перепрыгивает с меня на Олежку, и квадратная физиономия расплывается в улыбке. Вполне нормальная реакция на детей. У нормальных взрослых. За шкафоподобного охранника я молчаливо радуюсь.
А внутри нас уже приветствуют шеренги телевизоров, компьютеров и стиральных машин, приземистых принтеров, ксероксов и музыкальных центров. Агрегаты зазывно сияют хромом и сталью, подмигивают светодиодами. Но мы шагаем мимо всего этого великолепия – прямиком в правое крыло, где айсбергами белеют глыбы холодильников. Я невольно напрягаюсь. Все равно как «Титаник» перед скорым столкновением. Но крохотный буксир по имени «Олежа» упрямо тянет меня вперед. Внутренне поежившись, я начинаю выискивать глазами будущую погибель.
Выбрать «погибель» непросто. Внешне холодильники – как близнецы братья. Да и названия у всех одинаково кряжистые: «Атланты», «Норды», «Аристоны» и «Индезиты». Более скромно и чуть в стороне толпятся «Мински» и «Снежичи». Само собой, тут же тусуется наша всероссийская «Бирюса». Но мы с Олежей глядим не на названия. Картона нам требуется много, поэтому холодильник сынуля выбирает самый большой. Как раз на сумму, что кормила бы наше семейство в течение ближайшего квартала.
– Этого хватит на дом? – все же высказывает он сомнение.
– Смеешься? Этого хватило бы на год квартирной платы!
– Хорошо! – кивает он головенкой.
– Чего уж хорошего… – соглашаюсь я.
– Тогда грузим в машину?
– Не получится. Скорее уж машина войдет в такой холодильник. – Я чешу макушку. – Его нам доставят позднее. Может быть, даже завтра.
– А сегодня? – Олежа выпячивает губенки. – Сегодня-то мне где жить?
– Сегодня придется потерпеть. Бездомный на один день – это не самое страшное, – утешаю я. – Есть люди, что всю жизнь проводят без крыши над головой.
– Они что, не могут купить себе холодильник?
– Если бы только холодильник…
Тем не менее, с грузчиками, отвечающими за доставку, мне удается договориться. Заодно мы покупаем сухой клей для будущих работ, пару батареек, моток провода и выключатель с лампочками. Современный дом – это прежде всего электрификация, а Олеже хочется современности. Да и мне отступать поздно. Как в пословице: связал корзину, – собирай грибы. Или что-то там вроде этого…

***

– Раньше я домики не умел строить. Ну… Когда был еще маленьким, – рассказывает Олежа, – вот таким… – он показывает двумя пальцами нечто похожее на помидор.
– Каким, каким? – хмыкаю я.
– Ну, таким, – он увеличивает размеры вдвое. – А ты разве не помнишь?
– Конечно, нет. Это давно было.
– А я помню, – хвастается Олежа. – Я тогда памперсы вместо брюк носил, глупости разные делал. Теперь-то я большой, правда?
– Ага, метр в кепке.
– Что?
– В смысле, значит, сто сантиметров.
– А сто – это много?
– Еще бы! Мне вот ста лет еще нет, а ты уже сто сантиметров вымахал.
– Это да! – Олежа вскакивает с ковра, потешно пританцовывает, крючит руки, показывая несуществующие бицепсы. – Я крутой!
– Лучше включи паяльник, крутой. Скоро картон привезут.
Мы включаем паяльник, терпеливо ждем. То есть, я жду, а Олежа крутится поблизости юрким мышонком, то и дело норовит проверить паяльник пальцем. Я пресекаю попытки, но, в конце концов, опаздываю, и Олежа обжигается.
– Ого! Бо-ольно! – он смотрит на палец и тут же любопытствует: – Если больно, будет болячка?
– Будет волдырь, – я натужно припоминаю, чем мажут ожоги. Вроде сначала надо в холод, потом маслицем… Или наоборот?
Суем руку под холодную воду, Олежа героически шипит. Потом смазываем бальзамом.
– Вот теперь порядок.
– А волдырь будет? – беспокоится Олежа.
– Обязательно, – успокаиваю я. – Здоровенный!
– Это хорошо?
– Как тебе сказать… Трудно будет ковырять в носу. Палец-то указательный.
– А-а… – Олеже становится себя жалко. – Как же быть?
– Терпеть.
– Я не умру?
– Ерунда, – утешаю я его. – От этого не умирают. А если научишься пользоваться носовым платком, будет совсем здорово.
– Фу-у!..
– А как ты хотел! Жизнь – не пломбир. Иногда приходится и терпеть – платками пользоваться, на работу ходить.
– Я ходил! Когда был маленьким…
– Когда ты был маленьким, – перебиваю я, – вот таким, – мои пальцы изображают средних размеров картофелину, – мы еще только-только тебя купили…
– В хозтоварах?
– Нет, в гастрономе, в овощном отделе. Ты сидел на полке между свеклой и луковицей. Тебя, видать, тоже посчитали каким-нибудь сельхозпродуктом, а мы взяли и купили.
– Хотели съесть?
– Ну да, мы же думали: ты – овощ, а принесли домой, развернули…
– И дыщ! – оказался ребеночек!
– Ну, да. Такой, понимаешь, фрукт.
Олежа довольно смеется.
– Вы, наверное, удивились?
– Конечно! Даже обрадовались. Вместо какого-то там ананаса – настоящий человечек! Ножками сучит, струйки пускает…
– А ананас – это овощ?
– Ммм… Не совсем. Но вроде бы рвут с кустов и едят.
– Я еще не ел!
– Не отвлекайся, я тебе о другом рассказываю… Так вот, когда ты был маленьким, тебя посадили однажды у газовой плиты и зажгли огонь. Тебе так понравились язычки пламени, что ты взял и сунул туда руку. Как этот… Сцевола, что ли. То ли Гай, то ли Квинт… В общем, был такой древний римлянин…
– Я знаю римляни-ни… ни-ни-нов, – с трудом проговаривает Олежа. – Они из мультика.
– Ага. В общем, ты сунул руку, а я стрелой к тебе с того конца кухни. Хоп! И руку твою из огня. Но ты секунды две успел подержать. И главное – ни звука не проронил.
– Как римлин.
– Точно. Гай Муций или Квинт… Только потом уже заплакал. До сих пор не знаю – то ли от боли, то ли это я тебя напугал.
– Наверное, ты напугал, – Олежа задумчиво рассматривает покрасневший палец. – Ты же знаешь, я не боюсь боли. Прямо совсем.
– Это странно, потому что я, например, боюсь.
– А я нет.
– А я да.
– В этом и разница между мужчинами и женщинами! – нравоучительно объясняет Олежа. Интонации явно мои, но как и что именно он спопугайничал, не могу сходу сообразить.
– Причем тут разница? – пытаюсь я уточнить.
– Но ты же говорил, что маме покупаем маленький клей, нам – большой.
– Ну и что?
– Мама – женщина! – втолковывает Олежа. – Значит, приклеит пальчик к стулу, например, и заплачет. – Олежа громко хнычет, чтобы мне было понятнее. – А если мужчины себя приклеют…
– Приклеят.
– Приклея-ят… Если мужчины себя приклеят, то будут сидеть молча. Мы с тобой, то есть.
– Ты хочешь сказать: будем сидеть и молчать приклеенными?
– Ну да. А она – сидеть и плакать. Поэтому ей клей и маленький.
– Справедливо. – Я разматываю провод, и мысленно сравниваю его со словесной вязью Олежкиных изречений. Все путано и безграмотно, но отчего-то понятно. Хотя, возможно, понятно только мне. Любой другой послушает и тихонечко сойдет с ума. Или выживет из ума. Или выйдет, – уже не знаю, что более правильно.
Несмотря на активную помощь Олежи, я все-таки выстраиваю простенькую цепь: батарея, кнопка, лампочка. Схема несложная, но я волнуюсь. Все равно как перед испытанием нового самолета.
– Внимание, включаем!
– Первый попроб! – вопит Олежа.
«Попроб» проходит блестяще. Кнопка отчетливо щелкает, лампочка загорается.
Олежа восторженно орет и энергично жмет кнопку, проверяя электрификацию будущего дома.
– Теперь я буду писать книги! – кричит он.
– Здорово, – я ничуть не удивляюсь его логике. – Свет и книги – это где-то и впрямь рядышком.
– Вы с мамой заснете, а я дыщ в дом, свет включу – и сразу писать.
– Да уж, со светом писать сподручнее. И писать, и писать. Главное – ударение не перепутай.
– Что?
– Да так, пошутил неудачно. Продолжай.
– Ну… И буду потом ходить такой…
– Крутой?
– Ага, с ручкой и книгой. И все будут знать, что я писатель.
– Это тебе раньше надо было родиться. Лет эдак на сто.
– На сто? – Олежа замирает. Число «сто» для него уже не чужое.
– Ага. Теперь писателей никто не знает. А сто лет назад их уважали, на руках носили.
– Это тяжело – когда на руках?
– Кому как. Тем, кого носят, обычно нетяжело. Лишь бы не уронили.
– А бывает, что роняют?
– Еще как! И роняют, и пинают, и денег не платят. Раньше вот Горький на свои гонорары целую партию кормил.
– Партия – это семья?
– Ну… Практически да, только ртов побольше. И все равно гонораров хватало. А тот же Куприн после публикации трех рассказов сумел оплатить все свои долги.
– У нас тоже долги есть?
– Наверное, будут. После сегодняшней покупки…
В прихожей пчелой гудит домофон. Я спешу к трубке, Олежа семенит следом.
– Картон привезли! – почему-то шепотом говорит он. – Для домика!
Я выслушиваю сообщение и открываю дверь. Олежа прав: привезли долгожданный картон.

***

Холодильник выгружен, пенопласт выброшен. Подобно двум воинам исполинам мы стоим перед пустой картонной коробкой.
– Ну что, начинаем строить?
Я качаю головой.
– Начинаем чертить. Черными чернилами чертеж и все такое…
– Почему чернилами?
– Потому что без чертежа ни одно важное дело в жизни не делается.
– Да-а?
– Парварда… Держи, – я протягиваю сыну листок. – Здесь чертишь ты, здесь – я. Потом сравним, проанализируем и вперед.
Времени на черчение у нас уходит немного – минуты две или три, но и за этот крошечный интервал Олежа успевает устать.
– Пап, ну скоро ты там? Я уже закрасить успел.
– Сейчас, еще секунду…
Наконец, чертежи готовы. У меня это одноэтажный, смахивающий на кирпич барак с флагом и электрической проводкой, у Олежи – многоярусный дворец с фонтаном и башнями, с садом из персиковых деревьев, двумя пушками и крокодилом Геной у крыльца. Мой чертеж не подписан, а у Олежи под дворцом замысловатая строчка из пузатых букв: «КАНСРУКЦЯ».
Мы говорим «цэ», Олежа – «ци», и буковка «а» вместо «о» тоже вполне объяснима, так что правописанием сына я в целом доволен. А вот он, глядя на мою схему, проявляет недоумение.
– Что-то не похоже на мое.
– Это нормально. Плюрализм мнений, тендер. Зато теперь мы точно знаем, чего хотим.
– И чего мы хотим?
– Строить конструкцию.
– Я так и написал! Вот тут.
– Я видел.
– Теперь можно строить?
– Ага.
– Точно по чертежам?
– Конечно!
Чертежи мы крепим скотчем на стене и, засучив рукава, принимаемся за коробку. Картон хрустит и сминается, я кромсаю его перочинным ножом, как заправский хирург пациента. Вырезаю пол и выкраиваю стену. Нитками пришиваю боковины. Олежа фиксирует мою работу полосками приклеиваемой бумаги. Выходит что-то грузное и больное – покрытое швами и белыми, напоминающими пластырь наклейками. Но прочность сооружение мало-помалу приобретает. С появлением одной стенки конструкция еще неустойчиво покачивается, но вторая стена и внутренняя угловая полка придает дому недостающую стойкость. Олежа тут же забирается на крышу и танцует некое подобие ламбады. Я с ужасом смотрю на прогибающийся картон, но конструкция выдерживает.
– У меня свой дом! Свой крутой до-до-дом! – поет Олежа. У него интонации завзятого рэппера, но тут уж я бессилен. Регресс, как и прогресс, неотвратим, а что есть первое и что второе, не объяснит ни один философ. Как хрестоматийную курицу с яйцом.
– Еще сделаем люк и пришпандорим перископ. – Предлагаю я. – Но сначала с освещением надо закончить.
– Круто! – поет-вопит Олежа и руками то ли боксирует, то ли вторит своим воплям. Между тем, снова зуммерит домофон.
– Еще один холодильник? – удивляется Олежа.
– Мама. – Объясняю я. – Сейчас увидит и хлопнется в обморок.
– Подушку! – вопит Олежа. – Быстрее!..

***

– Та-а-ак…
Словцо – многозвучное, многозначное. Как паровозный гудок.
– Но он ведь все равно хорошенький! – Олежа дипломатично гладит холодильник. Все равно как пингвин белого медведя.
– Угу, – поддакиваю я.
– Его зовут Аристон Иваныч. Так папа сказал.
Супруга Катя шумно вздыхает. Она стоит в дверях кухоньки и смотрит на нашу покупку. Снизу вверх и сверху вниз. Иначе и невозможно, поскольку агрегат напоминает блок, утащенный из снежного городка. Ощущение, что полкухни куда-то исчезло.
– Класс энергопотребления «А», абсолютно бесшумный, – бормочу я, и в эту секунду что-то предательски начинает урчать в животе у «Аристона Иваныча». Это тем более странно, что переваривать ему особенно нечего. Из всех прежних запасов мы переложили в него только пакет с пельменями и последнюю банку морской капусты. Для такого гиганта – форменный пустяк. Все равно как котлетка для тигра.
– Ты же давно хотела новый холодильник! – Олежа умело гнет свою линию и жмет на нужные клавиши. Ласковая ручонка продолжает оглаживать бок холодильника. – Смотри, какой он беленький, чистенький! Мы на него магнитиков навешаем. Продавцы сказали: сто лет будет работать.
– Они много чего говорят!
– Да, но класс энергопотребления… – опрометчиво начинаю я, однако Олежа снова меня перебивает:
– Мам! На него уже и муха садилась. Противная! Я как закричал: «Эй, муха! Как ты не смеешь трогать папины чужие вещи!» И папа ее газетой – дыщ! И я – дыщ! А потом мы тряпкой все отмыли. Смотри, даже пятна не осталось.
Про пятно и муху это очень к месту. Похоже, Олежа дипломат не лучше меня. Катя грозно шагает к холодильнику, осматривает агрегат справа и слева, привстает на цыпочки.
– А почему он такой высокий?
Голос у нее полувозмущенный и полувосторженный. Я подмигиваю Олеже. Кажется, лед тронулся.
– Наверное, хорошо кормили на заводе, – пробую шутить я. – Вот и вырос.
– И я таким вырасту! – объявляет Олежа.
– Если будешь есть кашу и суп, – говорит Катя.
– А еще чистить зубы и делать зарядку, – облегченно добавляю я. Первая колдобина – позади, мы снова в одной упряжке.
– Папа говорит, в такой холодильник можно двадцать таких, как я насовать! – хвастается Олежа.
Конечно, приятно, когда тебя цитируют, но Катя слишком ошарашена и Олежу не слышит.
– Ну, а старый куда денем?
– Продадим, сдадим в металлолом, подарим, – перечисляю я варианты. – Это не проблема.
– Не проблема! – вторит Олежа. – Если что, унесем в детский садик. Нам как раз детали для космического корабля нужны…
– В общем, ты это… Осваивайся. А мы пойдем, – говорю я.
– Осваивайся! – Олежа хватает меня за руку, и мы спешим в гостиную.
– И не упала даже! – радуется по дороге Олежа.
– Что?
– В обморок, – напоминает сын. – Я подушку принес, а она не упала. Ты обещал: упадет.
– Ну… Она еще твоего дома не видела, – я со вздохом усаживаюсь возле громады картонного короба. Если холодильник занял полкухни, то коробка оккупирует добрых полкомнаты. Так что опасения не столь уж беспочвенны. Можно увидеть Париж и умереть, а можно и хлопнуться в обморок от вида обыкновенной коробки. Тем более что это уже не коробка, а почти дом. С дверью, окном и Олежкиным рисунком на боку. Хитрый сын знал, что рисовать. Акварельное граффити изображает нашу дружную семью – маму, естественно, в центре – в кудельках волос и пышном платье, а рядом нас – скромных тружеников и архитекторов. Все трое счастливы и довольны. Причину довольства угадать несложно: у нас, наконец-то, появился дом. Из самого настоящего картона. С окном, дверью и включающейся внутри лампочкой.
Пока мама осваивает новую технику на кухне, мы успеваем вырезать второе окно и втиснуть под домик старенький гостевой матрас. Вооружившись фломастерами, Олежа рисует на доме кота с крокодилом, длинную машину о восьми колесах, огромными буквами выводит над входной дверью слово «ПАЛИЦЕЯ». «Я» развернуто вправо, но смысл понятен, и сынуля довольно чешет тем же фломастером у себе в макушке.
– Теперь сюда никто не войдет, – поясняет он. – Прочтут, что полиция, и побоятся.
– А если безграмотные?
– Ну… Тогда я нарисую череп с крестиком. Как у пиратов. А еще в окна поставлю пулеметы, а внутри… Внутри поставлю пять… Нет, девяносто восемьдесят шесть капканов. И напрыскаю баллоном от тараканов! – глаза у Олежи разгораются. Я гляжу на него и начинаю что-то понимать. О войнах, революциях и прочих человеческих катаклизмах. Начинаю осознавать, как просто из гостеприимных хозяев выходят воины и охотники.
Наша мама что-то задерживается, и я иду проведать ее на кухню. Как бы чего с нашей домохозяйкой не приключилось. Все-таки обмороки – штука коварная. Срабатывают в самый последний момент, все равно как отечественные пьезозажигалки. И плевать им, что газа уже полкомнаты, что желание вскипятить чай и согреть суп давным-давно миновало…
По счастью, опасения напрасны. Мама Катя стоит у холодильника и новенькой тряпочкой наводит на агрегате свадебный глянец. Меня она не видит, и я замечаю на лице супруги любовное умиление. Аристон Иваныч ей явно приглянулся, и на цыпочках я возвращаюсь в гостиную.
Ну, вот – тишина и покой. Можно немного расслабиться. Никто не верещит и не бросает в меня кубиком. Кажется, сегодня один из тех редких дней, когда в квартире наступает идиллия. На то есть причины: у Олежи – свой дом, у жены – свой холодильник, а у меня… – у меня спокойные часы бездумья, когда снова можно сидеть за компьютером, штурмовать крепости и безнаказанно затевать войны. Клавиатура, конечно, не штурвал самолета, но, как говорится, за неимением лучшего и сухарь сладок.
Я иду к компьютеру, но на полпути сворачиваю к дому. Картонная дверь прикрыта, и мой полусогнутый палец деликатно стучит по выведенному черным фломастером черепу с костями.
– Да, да? – откликается добродушный хозяин.
– К вам гость. Продрогший и уставший. Пустите переночевать?
– Ну конечно! – вопит Олежа и ногой распахивает дверь. – Ведь у меня же свой дом. Огромный! Так что ты весь пролезай! Полностью!
Я пролезаю. Весь и полностью. Олежа прав: к моему удивлению, мы легко размещаемся на матрасе. А спустя пяток минут к нам стучится уже мама Катя. Медицинская помощь ей не нужна, и чудо чудное происходит повторно: картонный дом без хлопот заглатывает третьего гостя.
– Станем теперь здесь жить! – мечтает Олежа. – А в квартиру будем выходить иногда. Погулять или покушать чего-нибудь. Тут ведь и лампочка горит, можно книжки читать, а если душно, – в люк подышим.
– А зубы чистить?
– Зубы придется не чистить, – притворно вздыхает Олежа. – И рук пока не будем мыть. Крана-то нет.
– Плохо без крана!
– Ничего, пап, потерпим. Главное, что есть дом. Настоящий!..
Сын поглаживает ладонью картонные стены и продолжает что-то бубнить – наш маленький, не иссякающий фонтанчик. Из тех сладких и незабываемых, из которых мы пили когда-то на школьных переменках. И сейчас мы тоже не слушаем, – пьем. Точно живительный сок и целебный витамин. У нашего сына счастье, и у нас хватает ума не мешать ему этим счастьем делиться.
В картонной коробке душно и тесно, но мы лежим втроем и глядим на горящую лампочку. Я позабыл о своем компьютере, Катя – о телефонном удаве. Тому есть причина: мы сумели построить дом. Пусть из картона и маленький, но ведь дом! Настоящий – без всяких оговорок.

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить