14

1.

Жил-был в одной стране один очень застенчивый человек. Такой застенчивый, что всю жизнь просидел бы за стенкой, если бы его не заставляли всё время куда-то ходить. Например, в детский сад или в школу, или в институт, или на работу, которую он очень любил, но стеснялся в этом признаться.

А звали его Арсений, и этого он стеснялся ещё сильней. Потому что имя Арсений по-гречески означает «смелый», а наш Арсений всего боялся. Но больше всего он боялся показаться смешным. Например, взять и споткнуться на ровном месте или подавиться в гостях селёдкой под шубой. Из-за этого Арсений в гостях вообще ничего не ел. И хотя он ещё ни разу не подавился, но всё равно имел подавленный вид и заранее сгорал от стыда.

* * *

А в первый раз Арсений чуть не сгорел, когда у него отвалился хвост. Это случилось на утреннике в детском саду, когда маленького Арсения назначили зайчиком-побегайчиком. Ну и что? А то, что этот ПОБЕГАЙчик подозрительно смахивал на ПОГИБАЙчика, тем более так оно и вышло.

Но сначала всё выходило хорошо. Из старой простыни мама сконструировала костюм с ушами, а из шапки с белым помпончиком получился хвостик. На этом хорошее кончилось и началось плохое. Потому что уши мама пришила нитками, а помпончик приколола булавкой. А булавка прямо под ёлкой взяла и откололась. А одна глазастая снежинка заметила и закричала громче баяниста тёти Светы:

– Чур-чура! Кто-то хвостик потерял!

Все зайчики сразу проверили свои хвостики и радостно замяукали: «Не я! Не я! Не я!..» – и только Арсений заплакал.

Но как раз это его и спасло! Ведь если бы заячий костюм не пропитался мокрыми слезами, Арсений точно бы сгорел от стыда и превратился в заячье жаркое.

* * *

В школе стало ещё хуже. Когда Арсения вызывали к доске, он краснел от стыда, соображая, застёгнуты ли у него брюки. Арсений твёрдо знал, что застёгнуты, потому что весь урок проверял, но сомнения оставались. Из-за этих сомнений он слыл тугодумом. Хотя на самом деле Арсений был быстродумом и мог в любой момент вспомнить, в каком году началась революция семнадцатого года, как правильно называется река Мисиписи и сколько пузырьков газа помещается в молекуле воды.

Но он молчал, будто набрал в рот ведро молекул. А что поделать, если проверять у доски застёгнутость штанов было стыдно, а декламировать «Я помню чудное мгновенье: передо мной явилась ты…» с разъехавшейся молнией было глупо.

Вот Арсений и молчал, зато весь класс громко смеялся, потому что Арсений не просто молчал, а пытался натянуть пиджак на колени.

* * *

А тут ещё эти прыщи! Они выскакивали на подбородке в самый неподходящий момент. Хотя если бы они выскакивали в подходящий, вряд ли бы стало легче. Ведь Арсению казалось, что в какой угодно момент все только на него и смотрят, хотя на самом деле им и своих прыщей хватало. Но Арсений всё равно сгорал от стыда и потухал лишь на военной подготовке, когда ему выдавали противогаз, скрывавший все недостатки.

Но и с возрастом, когда недостатки наконец исчезли, уступив место юношескому пушку, Арсений стыдиться не перестал. Из-за ожидания неминуемого конфуза у него постоянно горели щёки, дёргался глаз и деревенела шея.

А ведь ему так хотелось быть симпатичным особенно в присутствии своей одноклассницы Зиночки Курыгиной, которую не мог изуродовать даже противогаз.

* * *

Окончив школу, Арсений поступил в институт, в который пошла Зиночка. В институте было лучше, чем в школе, потому что можно было незаметно прогулять и спрятаться от насмешливых взглядов студентов, преподавателей и уборщиц.

Но ещё лучше было дома, где Арсений мог совершать любые подвиги. Например, толкать речь на переполненном стадионе и при этом не краснеть. Или петь арию тореадора в Большом театре и не дёргать глазом. Или прямо на улице дарить цветы Зиночке Курыгиной и не деревенеть.

К тому же, запершись в своей комнате, он мог писать стихи. Он писал быстро и много, но ровно до тех пор, пока не представлял, как однажды придётся их читать. А ведь придётся, потому что чтение стихов вслух – это и есть главная цель любого поэта. Но лишь представив себя читающим вслух, Арсений начинал мелко дрожать, словно заяц в проруби.

* * *

И тогда Арсений решил вышибить клин клином. Для этого он добровольно записался в институтскую литературную студию, куда уже ходила Зиночка Курыгина. На первом же занятии его заставили выступить. И он выступил. То есть сделал шаг вперёд.

На этом выступление закончилось. Целую минуту, похожую на полчаса, Арсений балансировал на деревянных ногах, а его свинцовый язык месил вату, силясь выдавить хоть какой-нибудь членораздельный звук. Но звук так и не выдавился, зато задёргался глаз.

В студии повисла гробовая тишина и висела, пока её не оборвал смех. Арсений чуть не сгорел от стыда, но, спасибо, выручила руководительница студии Алла Николаевна. Не без труда она разжала побелевшие пальцы поэта и, завладев тетрадкой, прочитала стихи сама. Как всегда Алла Николаевна сделала это с выражением, то есть подвывая в конце каждой строчки, что всегда вызывало аплодисменты.

Но самое главное, что Зиночка Курыгина хлопала громче всех и даже таинственно подмигнула Арсению, отчего тот судорожно пробежался по застёжкам и покрылся бурыми пятнами.

* * *

В следующий раз прочитать свои стихи Арсения уговорили уже на заводе, куда они с Зиночкой попали после института. Завод выпускал ракеты. Вернее, завод ракеты делал, а выпускал их ракетный взвод из пусковых установок.

В общем, завод был секретным. А чтобы отвлечься от секретных мыслей, заводчане устраивали совершенно несекретные вечера в Доме культуры.

Вот Арсению и предложили поучаствовать. А он взял и согласился. А испугался уже на следующий день, когда до него дошло, что придётся выйти на сцену.

С каждым днём поэт всё стремительнее падал духом. Из-за этого, придя на работу, он сразу бежал в туалет. Там у большого зеркала в предбаннике Арсений тренировался читать стихи, не дёргая щекой. Получалось неплохо, но щёку приходилось подпирать кулаком.

«Успокойся! – говорил себе Арсений. – Там же будут все свои!»

Тем не менее по ночам он ворочался в постели, представляя, как на него пялятся тыща глаз. Хотя Арсению хватило бы и одного глаза, чтобы сгореть дотла, особенно если на сцене произойдёт какой-нибудь конфуз: например, развяжутся шнурки.

– Подумаешь, шнурки! – сказала мама за ужином. – Космонавт Гагарин прошёлся по правительственной дорожке в расшнурованном ботинке – и никто не умер…

– Наоборот, все поняли, что Гагарин – человек высокого полёта, – добавил папа.

– Почему? – нервно поинтересовался Арсений.

– Потому что человеку высокого полёта некогда заниматься шнурками. Так что не тушуйся, даже если с тебя свалятся брюки.

Папа ещё хотел что-то добавить, но Арсений его уже не слушал. Он уже был в своей комнате и проверял брючный ремень на разрыв…

2.

И вот роковой день настал! И тут же закончился, после чего сразу же начался вечер. Заводские таланты дали копоти! Они пели частушки, ходили вприсядку, изображали сатирические сценки из производственной жизни, гнули пятаки и солировали на металлической расчёске.

Наконец ведущий объявил Арсения. Арсений вышел с круглыми от ужаса глазами и проблеял мимо микрофона:

– Ко-ко-ко… ко-ко-то…

– Громче! – потребовал зал.

Поэт с грохотом вцепился в микрофонную стойку и объявил:

– Ко-ко-ро-ва… ко-ко-торая… стала правильной… Стихи…

Затем Арсений дрыгнул ногой, как мотоциклист перед стартом, и выпалил:

Случилось это летом.
История простая.
Жила-была корова……

Тут Арсений заглох и начал судорожно соображать, что за история случилась с коровой и почему, если она простая, он ничего не помнит. Но как раз это было нестрашно, поскольку его правая рука сжимала шпаргалку. Страшным было другое – про шпаргалку он тоже забыл!

Чтобы хоть как-то оправдать своё пребывание на сцене, поэт начал нервно запихивать пиджак в брюки и одновременно отступать к спасительным кулисам. Народ безмолвствовал, не зная, когда надо смеяться. И вдруг гробовую тишину прорезал прерывистый голос Женьки Дудника, который, когда сердился, всегда заикался:

– Т-т-текст у-у-учить н-н-надо, д-д-дурында!

Зал тут же начал смеяться и хлопать, так как подумал, что Женька работает с Арсением в паре. Поэтому никто не услышал яростного треска.

Это поэт горел от стыда…

* * *

А потом Арсений выскочил на улицу и долго бродил по городу, размазывая по щекам слёзы. И хотя слёзы сбили пламя, легче не стало, поскольку сегодняшний позор казался несовместимым с жизнью. Арсений даже пытался прыгнуть с Кайдацкого моста в вечерний Днепр. И прыгнул бы, если бы не застеснялся автомобильных фар…

Вернувшись домой, он на цыпочках прошмыгнул в свою комнатку и зарылся в подушку. Что делать дальше он не знал: прошлое казалось кошмаром, а будущее рисовалось в траурных тонах с похоронным оркестром впереди.

Однако у будущего были свои виды на прошлое, поэтому утром оно ворвалось в комнату в виде Женьки Дудника и сразу начало орать.

– Ну, ты даёшь! Хоть бы записку оставил! Мы вчера с ног сбились тебя искать. Даже на складе готовой продукции смотрели!

– Зачем? – всхлипнул Арсений.

– Затем, что все про твоё выступление говорили.

– Что говорили? – задрожал поэт.

– Говорили, что это был самый крутой номер программы. Зря убежал, ведь тебя минут десять на бис вызывали. Теперь ты – герой!

* * *

Дудник не соврал. На заводе все хлопали новоявленного комика по плечу и говорили, что своим пиджаком он заткнул за пояс Чарли Чаплина. Некоторые просили повторить трюк, но Арсений так дёргал щекой, что от него понемногу отстали.

А после работы Зиночка Курыгина пригласила Арсения в кафе. Однако идти в незнакомое кафе со знакомой девушкой Арсений застыдился, и они весь вечер протоптались у входа.

Зато на прощанье Арсений незаметно пожал Зиночке пальцы. Так же незаметно они стали друзьями. А настоящему другу можно рассказать всё. Вот Арсений постепенно и рассказал и про отпавший хвост, и про остальное. Другой бы рассмеялся, но Зиночка ласково прошептала: «Дурачок…».

Этот ласковый «дурачок» подействовал на Арсения как успокоительная таблетка, и он впервые заставил себя съесть котлету в шумной заводской столовой. Правда, в дверях на него накатила жгучая волна стыда, но он тихонько сказал себе: «Дурачок…», – и та, зашипев, угасла.

А потом у Арсения был день рождения, и Зиночка подарила ему книжку «Жития святых». Он сперва удивился такому странному подарку, но когда увидел в оглавлении своё имя, тут же принялся читать. Нет, конечно, про него в рассказах о святых ничего не было, зато там было много про его тёзку – преподобного Арсения Великого, жившего чуть ли не две тыщи лет назад.

И то, что наш Арсений узнал, оказалось посильнее любой таблетки…

* * *

Оказалось, что тот Арсений оправдал своё имя на все сто процентов. Тот Арсений не знал никакого страха, кроме страха Божьего, который называется мудростью. Почему? Да потому что боящийся своего Создателя, не станет идти против Его воли и делать то, к чему Создатель Своё создание не приспособил.

Такой человек не будет врать как сивый мерин, превозноситься как жираф, плевать на других как верблюд, копить яд как змея, жалить как скорпион, хитрить как лиса, расхищать чужое как волк и скакать голым перед телекамерами, словно упавший с пальмы павиан. То есть не будет делать глупостей. А тот, кто не делает глупостей, тот – мудр!

* * *

И надо же такому случиться, что константинопольский император Феодосий как раз искал мудреца для обучения своих сыновей. От желающих занять почётную должность не было отбоя. Но Феодосий выбрал не убелённого сединой старца, а юного Арсения, слухи о необычайной мудрости которого дошли до императорского дворца.

В скором времени молодой наставник так полюбился Феодосию, что он приказал называть Арсения не только отцом своих детей, но и своим собственным. А всё потому, что в делах государственных император часто спрашивал у Арсения совета как у родного отца и всегда этот совет получал. Говоря современным языком, Арсений сумел заменить целый Совет министров и занял такой высокий кабинет, до которого другие министры даже не мечтали допрыгнуть.

Но не зря же Арсений был мудр. И эта мудрость подвигала его искать не земных, а небесных вершин. Поэтому в один прекрасный день царский советник сменил богатые одежды на отрепья и никем не узнанный отправился в Александрию. Там беглец отыскал монашеский скит и постучал в ворота.

– Кто ты? – спросили его.

– Убогий странник.

– Чего ты хочешь?

– Стать монахом и служить Богу.

Это был правильный ответ, но от одного из монастырских старцев – аввы Иоанна – не укрылся слишком независимый взор бывшего императорского советника. Тогда авва решил испытать пришельца. Он повёл его в трапезную, но сесть не пригласил. И пока монахи вкушали пищу, Арсений неподвижно стоял перед ними. Человеку, привыкшему к царским почестям, это было нестерпимо, но он стерпел. Когда же трапеза подошла к концу, старец бросил к ногам Арсения засохшую корку и сказал:

– Ешь, если хочешь.

Такое угощение могло оскорбить любого, но гость ничем не выдал своих чувств, а про себя рассудил: «Прозорливый старец знает, что я хуже пса. Значит, и угощение я должен съесть, как пёс». Решив так, Арсений опустился на четвереньки, взял чёрствую корку в зубы, отнёс в угол и съел, лёжа на земле.

Увидев такое смирение, авва Иоанн сказал:

– Он будет великим подвижником.

И не ошибся!

* * *

…Наш Арсений, то есть не тот, а этот, был так потрясён рассказом, что с него слетела его стыдливость, как слетают мёртвые листья, если сильно потрясти дерево.

Не сразу, но через неделю Арсений перестал прятаться от людей и ждать от них подвоха.

Не сразу, но через десять дней у Арсения перестал дёргаться глаз, и он занял пятое место в чемпионате по стендовой стрельбе.

Не сразу, но через месяц Арсений сделал предложение Зиночке, и Зиночка предложение приняла. Тоже, конечно, не сразу, а через пять минут.

А ещё он выступил на новогоднем вечере и почти не волнуясь прочитал со сцены непрочитанные стихи про корову. Конечно, смеху было меньше, чем в первый раз, когда он запихивал пиджак в брюки, зато теперь смеялись не над пиджаком, а над забавными стишками.

Только не подумайте, что Арсений потерял всякий стыд. Не потерял! Вернее, не всякий. Потому что есть два стыда – нужный и ложный. Нужный честно предупреждает, что мы опасно приблизились к черте, отделяющей человека от павиана. А ложный врёт, что мы лучше всех и потому не имеем права терять хвосты на утренниках, оказываться у доски с развязанными шнурками и забывать, в какой руке шпаргалка.

А уж если нам на плечо случайно какнет голубь, то ложный стыд буквально срывается с цепи и лает в уши, что надо со всех ног бежать на ближайшую остановку и бросаться под трамвай.

Одним словом, не сгорел наш поэт. Хотя мог…


3.

Кстати, а вот те самые стишки, из-за которых Арсений чуть не прыгнул в речку. Они длинные, поэтому читайте сколько влезет!


ПРО КОРОВУ, КОТОРАЯ СТАЛА ПРАВИЛЬНОЙ,
А ТАКЖЕ ПРИНОСИТЬ ПОЛЬЗУ

Случилось это летом.
История простая.
В ней есть самоубийство
Смертельное почти.
Жила-была корова,
Фамилию упустим,
Типичная корова
С рогами и хвостом.

Она паслась у речки,
Где плавали кувшинки,
И резвые стрекозки
Порхали над водой.
Зелёные лягушки
Валялись на песочке,
Козявки и букашки
Барахтались в траве.

Шалили в речке щучки,
Мотались в небе птички,
И солнышко сияло
В кудрявых облачках.
Корова ела травку.
Лягушки ели мошек,
Стрекозок ели птички,
А щучки всех подряд.

Вот так они и жили
Одной большой семьёю.
Всё шло у них прекрасно
И даже хорошо.
Но как-то ранним утром,
Наевшись сочной травки,
Задумалась корова
Всерьёз о том, о сём.

Воскликнула корова,
В чём смысл великий жизни?
Ведь есть бесплатный клевер
Безнравственно весьма…
Заплакала корова,
Себя ей стало жалко
И замычав печально,
Решила – утоплюсь!

Но жуткая картина
Представилась корове:
Плывет среди кувшинок
Её рогатый труп.
Такая перспектива
Ей показалась гадкой.
Она сказала – дудки!
И плюнула в реку.

Она пошла работать
На ферму, что за речкой,
И там дает в две смены
По три надоя в день.
А к речке проложили
Трубу от пивзавода –
Теперь в ней плавать тошно,
Тем более тонуть!

Добавить комментарий