- Просмотров — 880
ИСТОРИЯ ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ.
ЧЕМ ПОЭТ ОТЛИЧАЕТСЯ ОТ ПИСАТЕЛЯ?
Чем отличается поэт, Зайка знал. Потому что поэтом он уже был, когда сочинял птичьи песни. Поэтом было быть нелегко, ведь у поэта слова в конце строчек должны были быть похожими, типа арбуз – карапуз или бегемот – пулемёт. Но Зайка справился. И теперь ему захотелось узнать, чем отличается писатель?
И главное, непонятно, почему поэт называется поэтом, а не поэтелем? Тогда было бы в сто раз красивее. Вот сами послушайте, как здорово звучит:
ПИСАТЕЛЬ и ПОЭТЕЛЬ!
И наоборот тоже неплохо:
ПОЭТЕЛЬ и ПИСАТЕЛЬ!!
Прямо как Соловей заливается: тель-тель, тель-тель!
Зайка долго ломал над этим голову, но до конца не сломал. Потому что встретил в лесу сантехника Ерёмушкина, который знал всё и всем интересовался, особенно бесплатными лесными грибами.
* * *
Услышав Зайкин вопрос, Ерёмушкин не удивился.
– Эка невидаль! У нас, у сантехников, с красивыми словами ещё хуже. Взять хотя бы канализационный люк. Очень некрасивое слово. Никаких тель-тель, хотя люк тоже иногда заливается, не хуже соловья. А нам откачивай! И потом этот ка-на-ли-за-ци-он-ный пока выговоришь, все зубы до корней сотрёшь. А назвали бы по-людски – канальный люк, любой бы поэтель им спасибо сказал. Оно ж и по делу, и зубы целы! А ещё лучше – канальный глюк. Красиво?
– Красиво! А что такое глюк?
– Глюк – это плюх, с которым гаечный ключ падает в люк.
– Глюк-плюх! – промурлыкал Зайка, и этот звук так ему понравился, что он промурлыкал его ещё разок: – Глюк-плюх!
– Красиво-то оно красиво, только глюк – штука малоинтересная, – сказал Ерёмушкин. – Глюк – это всякие нежданные неожиданности. Ну, типа когда трубу прорывает или когда вместо гаечных ключей в люки люди падают. А если б им заранее объяснили, что на канальных глюках, бывает, крышек не бывает, они бы не под нос смотрели, а под ноги. Ясно?
– Ясно. Только у нас люков нету.
– Будут! Просто до вас ещё не дорыли. А как дороют, сразу начнёте падать. Потому как люки есть, а крышек не хватает. Ещё вопросы будут?
– Будут! – сказал Зайка и задал свой главный вопрос: – А чем они отличаются?
– Люки, что ли?
– Нет, поэтели и писатели.
Ерёмушкин поскрёб гаечным ключом в затылке и неуверенно сказал:
– Поэтель… тьфу, поэт, значит… он того…… пишет стихами, а писатель пишет прозой. Понял?
– Понял… А что такое проза?
– Ну, это такие слова, которыми мы говорим. Например, который час? Или, какой сегодня день? Вот спроси у меня, который час?
– Который час? – спросил Зайка.
– Скоро обед, – ответил Ерёмушкин. – Но скоро обед – это проза. И скоро ужин – проза. А стихами будет по другому.
– По какому? – не понял Зайка.
– По такому, – отрезал Ерёмушкин и, дирижируя гаечным ключом, чуть ли не пропел:
– Ответьте мне, мой друг сейчас, который наступает час?
– Скоро обед, – ответил Зайка.
– В самую точку! – обрадовался Ерёмушкин и, почесав гаечным ключом живот, добавил: – А если вам, мой друг не лень, ответьте мне, который день?
– Как это, который? – удивился Зайка. – Раз мы вышли из ямок, значит выходной… Суббота... Или воскресенье...
– Соображаешь! Я ж специально спрашивал чистыми стихами, а ты ответил чистой прозой. Короче, стихи пишет поэт, а прозу пишет писатель, или, по-научному, прозаик. Повтори! Только быстро, а то скоро обед, так что времени нет! – закончил стихами Ерёмушкин.
– Стихи пишет поэт, а писатель пишет про заек! – быстро повторил Зайка.
– Про каких ещё таких заек? – удивился сантехник. – Причём здесь это?
– Так вы сами сказали – про заек.
– Я сказал прозаик, а не про заек! Короче, я пошёл, а то столовую закроют и придётся до ужина терпеть. А я этого терпеть не могу!
С этими словами сантехник Ерёмушкин размашисто зашагал в сторону сантехнической столовой, приминая сапогами траву и шурша кустами.
* * *
Проводив своего друга взглядом, Зайка обрадовался. Но не из-за того, что остался один, а из-за того, что понял, как легко стать писателем. Особенно ему, который про заек всё знает, а что не знает, можно спросить у папы.
Не откладывая дело в долгий ящик, которого у него не было, Зайка схватил щепочку и нацарапал прямо на земле.
Ы–буумм… Ы–буумм… Ы–буумм…
Нет, это не он нацарапал. Это вдруг проснулась болотная Выпь и начала петь, царапая уши окружающим. А из-под щепки прозаика Зайки вышло совсем другое:
Заяц – это звучит гордо!
И это точно была проза, потому что в ней не было похожих слов, а были только непохожие. В общем, у Зайки получился настоящий рассказ, только короткий. Но ведь не зря же отпиливая от длинной трубы полтора метра, сантехник Ерёмушкин неизменно повторял: «Краткость – сестра таланта!»
С удовольствием перечитав свой первый рассказ, Зайка вытер щепочку о коленку и нацарапал на земле второй:
Зайцы, берегите морковку с голоду!
Получилось немного непонятно, зато красиво. Хотя чего тут непонятного? Ведь проголодавшись, можно ни одной морковки на завтра не сберечь, вот тогда уж точно хоть с голоду помирай!
* * *
Дальше пошло проще:
Как красивы зайцы, если их не дразнить!
Зайцы, уважайте старших, младших и дядю Мишу!
А потом Зайка так освоился, что решил соединить писателя и поэтеля. И соединил! И вот, что из этого вышло:
Чем меньше зайцам надо, тем больше зайцы рады!
А в самом конце Зайка так утомился, что из него выскочил не до конца дописанный рассказ. Вот такой:
Кто-то кому-то волк, а заяц зайцу – зай…
* * *
Быть писателем Зайке понравилось, но уже скоро он понял, что писатель – это всего лишь полдела, если не меньше. А вторая половина дела, если не больше – это читатель! И читателей должно быть много. Точнее – чем больше, тем лучше. А ещё точнее, хотя бы один! Ведь если ты ничего не пишешь, то тебя никто и не читает. И наоборот: если ты пишешь, а тебя никто не читает, значит, ты ничего не пишешь.
На этом месте Зайка немного запутался, потому что он был ещё очень молодым писателем и в писательстве пока разбирался плохо. Он даже не знал, будут ли читать про заек не зайки. Значит, надо узнать! А для этого придётся самому поймать какого-нибудь не заячьего читателя и притащить его сюда. Почему сюда, так потому что свои рассказики Зайка нацарапал на земле, а землю до читателя даже дядя Миша не дотащит.
И только Зайка подумал о дяде Мише, как тот с диким рёвом пронёсся мимо, а за ним с диким жужжанием пронеслись пчёлы. И когда они совсем пронеслись от них осталось два слова – одно медвежье, другое пчелиное. Я их сейчас напишу, а вы уже сами догадайтесь, чьё какое:
Агррроном!
Абажжжур!
* * *
И хотя пчёлы и дядя Миша, точно были не заячьими читателями, Зайка не стал их догонять. Он сразу понял, что люди на работе и лучше им не мешать.
И тут ему в голову пришла правильная мысль и сразу надоумила, кто ему нужен. Конечно, Бобр Бобруевич, который как раз учил своего Бобрика читать. К тому же дядя Бобр был ужасно умным, и к нему часто ходили советоваться по самым заковыристым вопросам. Типа, что делать, если делать нечего? Или, кто виноват, если оно само так получилось?
Зайка навострил ушки и сразу увидел, дядю Бобра.
Да-да, увидел, потому что у Зайкиных ушек был такой сильный слух, что Зайка мог ходить с зажмуренными глазами и не спотыкаться о пеньки и колоды. Очень удобные уши! Если бы у нас с вами были такие, мы бы ночью обходились без лампочек и не тратили бы деньги на электричество. Правда, телевизор такие ушки не заменят, но зайцам это до лампочки, потому что телевизоры зайцы не смотрят.
* * *
Бобр Бобруевич нашёлся именно там, где Зайка его услышал. Своими острыми зубами он выгрызал на пеньке букву Бэ, а Бобрик её изучал. Бобрик оказался очень способным учеником и всего за два месяца доучился аж до буквы Бэ! Это был мировой рекорд среди лесов, полей и рек, тем более что папа Бобр начал обучение с буквы Я. И удивляться тут нечему, ведь бобры подгрызают деревья снизу, а не с верхушки. А буква Я как раз и находится в самом низу алфавита.
– Здравствуй, Зайка! – сказал Бобр Бобруевич, выплёвывая отгрызенный сучок.
– Привет! – закричал Бобрик. – А мы с папой скоро букву А выучим, и можно за книжки браться! Только где их брать, никто не знает...
– Я знаю! У меня уже одна есть.
– И где ты её взял? – недоверчиво спросил Бобр Бобруевич и выплюнул второй сучок.
– Сам написал! Я же теперь прозаик. Но могу стать и пробобриком.
– Это как? – спросил Бобр Бобруевич и выплюнул третий сучок. – Объясни.
– А чего тут объяснять! Прозаик пишет про заек, а пробобрик пишет про бобриков.
– Здорово! – закричал Бобрик. – Значит, ты и про меня напишешь?
– Запросто! Только надо знать, про что писать.
– Напиши, как я под водой в сетке запутался и как папа меня распутал. А потом дядьке, который сетку в Кувшинку засунул, штаны прокусил. А дядька с перепугу убежал на своей тарахтючей машине, которая сзади дымом стреляет. А папа сказал, что в следующий раз он ему колесо прокусит и фару отгрызёт. А зовут этого вредного дядьку как раз на букву Бэ – Бэ-ракодел!
– Не бракодел, а браконьер! – поправил Бобрика Бобр Бобруевич. – Бракодел – это который дело плохо делает, а браконьер – это который делает ещё хуже. Браконьеры охотятся на зверей и рыбу, когда нельзя. А звери и рыбы, когда нельзя даже не прячутся.
– Точно! – сказал Зайка. – Они и на меня охотились вместе с гавгакой. Только мы их с дедушкой Васей поймали и сдали куда надо.
– А куда надо? – спросил Бобрик.
– На Кудыкину гору! И хватит разговоров! – прямо как поэтель, стихами ответил Бобр Бобруевич. – Давай, показывай свою книжку.
И Зайка дал! В смысле, показал дорогу к тому месту земли, где лежала первая книжка рассказов, которую нацарапал пока ещё никому не известный прозаик про заек.
Правда, один рассказик уже немножко затоптали. Но и оставшихся хватило, чтобы Бобрик наконец дошёл до последней буквы А!
